Кристина Соль – Наездница последнего дракона (страница 9)

Первую пустую деревню мы увидели через два часа, и Аш заметил её раньше меня. Через связь пришло беспокойство, короткое и острое, и он сам, без моей просьбы, пошёл ниже. Я посмотрела вниз. Дома стояли в распадке у ручья, каменные, с тёмными крышами, и над ними не было ни одного дымка. Ворота загона открыты. На дороге у последнего дома лежала перевёрнутая телега, и рядом с ней что-то рассыпанное, светлое, — я пригляделась и поняла, что это зерно.

— Сажай его за деревней, на выгоне, — сказал Кайрен.

Посадка вышла страшной. Аш пошёл вниз по крутой дуге, выбросил лапы, ударил ими в землю так, что меня бросило вперёд, на шею дракона, и если бы не руки Кайрена, я бы вылетела из седла. Мы проехали по мёрзлой траве юзом, взрывая дёрн, и остановились. Я сидела, не в силах отпустить петли. Пальцы свело.

— Отпусти, — сказал Кайрен. — Мы на земле.

Я отпустила. Руки дрожали. Кайрен спешился первым и протянул мне руку снизу, и я её взяла, потому что сама слезть не смогла бы.

Деревня называлась Белый Ручей. Это я узнала позже, от Кайрена, который знал здесь каждую деревню по имени. Тогда она была просто домами — семью или восемью, — и тишиной.

Мы шли по улице, и Кайрен держал меч в руке. Я держалась у него за плечом. Аш остался на выгоне, но я чувствовала его внимание, тяжёлое, пристальное, направленное на нас, и от этого было не так страшно, как могло бы быть.

Двери в домах были открыты. В первом доме на столе стояли миски с недоеденной кашей, на лавке лежала детская рубашка, недошитая, с иголкой, воткнутой в ворот. В очаге — остывшая зола. Во втором — то же самое. Люди ушли, не доев и бросив всё.

— Ушли на огни, — сказал Кайрен, осматривая второй дом. — Все деревни знают, что делать, когда горят огни. Бросить всё и идти на север, к замку.

— Значит, они живы? — спросила я.

— Если успели, — ответил он.

Он вышел на улицу и пошёл к последнему дому, у перевёрнутой телеги. Я пошла за ним и остановилась у телеги. Рядом с рассыпанным зерном на снегу виднелись следы. Много следов, и все вели в одну сторону — на север, в горы. И одна цепочка, отдельная, маленькая, детская, вела обратно, к последнему дому.

Я подняла голову. Дверь последнего дома была закрыта, единственная во всей деревне.

— Кайрен, — сказала я.

Он уже видел. Он подошёл к двери и толкнул её, и она открылась с долгим скрипом, и из темноты пахнуло холодом и чем-то сладковатым, тяжёлым, от чего у меня сразу свело желудок. Я знала этот запах. Я узнала его в развалинах.

Кайрен вошёл первым. Я пошла следом, хотя он сделал мне знак рукой, чтобы я осталась.

В доме было темно, ставни закрыты. Когда глаза привыкли, я увидела старика. Он сидел на лавке у остывшего очага, прямо, в тулупе, положив руки на колени, и смотрел на дверь. Рядом с ним, на полу, у его ног, лежала девочка лет восьми, свернувшись калачиком, и старик одной рукой держал её за плечо.

— Он не пошёл, — сказал Кайрен тихо. — Старые часто не идут. Не могут. Остаются дома.

— А она?

Кайрен не ответил. Он смотрел на старика, и старик пошевелился.

Сначала рука, та, что лежала на плече у девочки. Пальцы сжались, неумело, как сжимаются у человека, который впервые учится двигать рукой после паралича. Потом голова, повернувшись к нам на неправдоподобно долгом движении, до упора, и глаза, затянутые той же белёсой плёнкой, которую я уже видела. Изо рта у него не шёл пар.

Кайрен шагнул вперёд так быстро, что я не успела ничего понять. Меч описал короткую дугу, свистнул, и голова старика упала на пол и откатилась под лавку. Тело осталось сидеть. Руки ещё несколько мгновений шевелились на коленях, пальцы сжимались и разжимались, а потом замерли.

Кайрен опустился на колено рядом с девочкой. Я смотрела, как он кладёт ладонь ей на спину, и мне было страшно дышать.

— Живая, — сказал он. — Спит. Или без сознания.

Я выдохнула и только тут поняла, что всё это время не дышала. Он поднял её на руки. Она была маленькая, в заплатанном платье и в огромных войлочных сапогах не по размеру, и на её щеке, там, где она прижималась к полу, отпечатались доски. Она не проснулась. Я подошла ближе и увидела её лицо — бледное, с синими губами — и потрогала щёку. Щека была холодная, но под пальцами, на шее, где кожа тоньше, я почувствовала слабый частый стук.

— Она вернулась за ним, — сказала я. — Все ушли, а она вернулась. За дедом.

— Да, — сказал Кайрен.

— И он её не тронул, — сказала я, всё ещё не веря.

Кайрен посмотрел на меня. Он держал девочку на руках, прижимая к груди, и на его лице впервые проступило то, чему я не могла подобрать имени, только знала, что холодом это не было.

— Он умер недавно, — сказал он. — Может быть, этой ночью. Мёртвые встают не сразу. Если бы мы прилетели на час позже...

Он не договорил, в этом не было нужды. Мы вынесли девочку на улицу. Я сняла с себя куртку и завернула её, и она по-прежнему не просыпалась, только вздохнула и чуть повернула голову. Кайрен молча смотрел, как я это делаю, и ничего не говорил про холод, хотя я осталась в одной рубахе и меня сразу начало трясти.

— Он возьмёт её? — спросил Кайрен, глядя на выгон, где лежал Аш.

— Не знаю, — сказала я и, подумав, добавила: — Спрошу.

Я спросила без слов. Просто посмотрела на девочку, на её синие губы, на огромные сапоги, и позволила тому, что я чувствовала, пойти по связи к нему. Ответ пришёл сразу, ровное согласие без колебаний. Вопроса он здесь, похоже, вообще не видел.

— Возьмёт, — сказала я.

Кайрен кивнул. Мы пошли к выгону, где Аш уже поднимал голову нам навстречу.

Седловину мы увидели к полудню. Перевал между двумя белыми вершинами оказался узким, с отвесными стенами, и Аш прошёл через него низко, почти задевая крыльями скалы, и вынырнул с другой стороны, над долиной. Девочка спала у меня на коленях, завёрнутая в куртку, прижатая ремнём. Кайрен держал нас обеих — одной рукой петлю, другой меня за пояс, — и от него мне на спину шло тепло.

Долина лежала внизу — широкая, длинная, с рекой посередине, скованной льдом, и с дорогой вдоль реки. По дороге шли мёртвые.

Я смотрела на них и долго не могла понять, что вижу. Сначала я приняла их за тёмную полосу, ещё одну реку, текущую рядом с первой. Широкая, медленная, от горизонта до горизонта. Потом Аш пошёл ниже, и полоса распалась на точки, и точки стали людьми.

Они шли строем, и это было самое страшное. В фильмах про зомби мертвецы бредут толпой, эти же шли ровными колоннами, одна за другой. Ржавые кольчуги, истлевшие плащи, оружие в руках. У многих не было лиц. Шли медленно, в ногу, мерным шагом, и мне чудилось, что даже здесь, наверху, от этого шага гудит воздух. Сто лет назад эти люди умерли в Драконьих войнах. Теперь они шли на север.

Голова колонны терялась за поворотом долины на севере, хвост уходил за южный горизонт. Ни начала, ни конца я разглядеть не могла.

— Сколько их? — спросила я.

Кайрен не ответил. Я обернулась: он смотрел вниз, и лицо у него было такое, какое, наверное, бывает у человека, который считает и не может сосчитать.

Через связь ко мне хлынуло то, что чувствовал Аш, и это было хуже всего. Он их узнавал, пусть не всех. Он помнил гербы, вытертые теперь до неузнаваемости, и помнил этих людей живыми. Он был здесь сто лет назад, в этом небе, над этими полями, и под ним гибли тысячи, и среди них были те, кого он знал. И теперь они шли по дороге, мёртвые, с белыми глазами, и не узнавали никого.

Его ярость пришла следом, медленная, как движение ледника. Она поднималась в нём из такой глубины, что я почувствовала её, как чувствуешь подземный толчок, когда сначала ничего нет, а потом дрожит всё сразу. У меня стиснулись зубы, руки на петлях свело.

— Он хочет их сжечь, — сказала я. Голос вышел хриплым.

— Всех не осилит, — сказал Кайрен. — Их слишком много, и он устал.

— Он всё равно хочет, — сказала я.

Кайрен помолчал. Потом наклонился вперёд, к самому моему уху.

— Тогда хвост. Последние ряды. Там, где долина сужается. Если ударить там, они не смогут обойти, и огонь пойдёт по всей ширине. — Он указал рукой вниз, на юг, туда, где долина сжималась между скалами. — Одним заходом. Потом сразу вверх. Не задерживаться.

Я посмотрела на девочку у себя на коленях. Она по-прежнему спала.

— С ней? — спросила я.

— С ней на землю мы не сядем. Сядем — не взлетим обратно, пока они рядом, — ответил Кайрен. — Держи её крепче. И держись сама.

Как сказал классик: что мертво, умереть не может. Но если это мёртвое всё ещё шевелится, ему придётся столкнуться с очищающим от скверны огнём моего питомца.

Я не произнесла этого вслух, только подумала, но, видимо, так громко, что Аш услышал. Через связь пришла короткая волна, сухая и злая, очень близкая к смеху. Он был согласен.

Я посмотрела на узкое место между скалами и захотела туда. Аш сложил крылья.

Мы упали вниз по крутой дуге, быстрее, чем тогда, над озером, и ветер ревел, и колонна мёртвых из тёмной полосы превращалась в ржавые шлемы и белые глаза, которые так и не поднялись вверх. Им было всё равно, они шли.

Я почувствовала, как в Аше разгорается огонь, и ни с чем знакомым сравнить это не могла. Жар поднимался из самой глубины его тела, из того места, где я чувствовала его сердце, поднимался вверх, по горлу, заполняя его целиком, и я чувствовала его как собственный: у меня в груди разожгли печь, и пламя рвалось наружу. Больно не было, было жарко и тесно до невыносимости, и хотелось, чтобы это вышло наружу как можно скорее.