Кристина Соль – Наездница последнего дракона (страница 8)

Я оделась, не помня как, и выскочила на лестницу. Торн был там, уже одетый, уже с мечом.

— Что случилось?

— Дозор, — сказал он, и лицо у него было белым в свете факела. — Южный дозор. Огни значат, что кто-то с юга перешёл последнюю заставу.

— Дозорные вернулись?

Ответ я поняла по лицу Торна раньше, чем он его произнёс.

— Нет, — сказал он. — Огни зажгли пастухи. Дозорные не вернулись. Ни один.

Глава 4. Первые мертвецы

Седло было старое, и Аш не хотел его видеть. Двое воинов внесли его в Гнездо на плечах, как носят гроб, — огромное, из чёрной кожи, растрескавшейся на сгибах, с высокой задней лукой и с десятком ремней, свисающих по бокам до самого пола. Рейна шла за ними с фонарём. Кайрен шёл впереди. Утро только начиналось, в арку над озером лился серый свет, и в этом свете Аш лежал, подобрав под себя лапы, и смотрел на седло так, как смотрят на знакомую вещь, с которой связаны неприятные воспоминания.

Через связь от него шло терпение. Тонкое, натянутое, на самом пределе, как у человека, который в третий раз за вечер слушает один и тот же анекдот.

— Его сшили для него десять лет назад, — сказала Рейна, остановившись рядом со мной на скате. — Властитель сам снимал мерки. Три мастера работали полгода. Надевать его дракон позволял редко, по пальцам можно пересчитать. Остальное время властитель летал без седла или не летал вовсе.

— Почему без седла? — спросила я.

— Потому что сесть на себя дракон позволял, а седло терпел не всегда, — сказала Рейна. — Никто не знает почему. Властитель думает, это от старых времён: говорят, при Драконьих домах сёдел не знали и летали на одних ремнях.

Решение принимали без меня. Едва погасли огни, меня отправили обратно в башню, и я сидела там, слушая, как во дворе ржут кони и перекликаются часовые. Когда совсем рассвело, пришёл Торн и сказал, что властитель велит спуститься в Гнездо. Больше он ничего не знал. По его лицу было видно, что он и сам не понимает, зачем я там нужна, раз летать я не умею.

Воины опустили седло на камень, поклонились то ли Кайрену, то ли дракону и ушли, пятясь. Кайрен подошёл к Ашу. Он сделал это так же, как в развалинах: ровно, без спешки, до того места, где начиналась досягаемость лапы. Потом переступил эту границу и остановился у самого плеча дракона, у того места, где крыло сходилось с телом.

— Южный дозор не вернулся, — сказал он, не оборачиваясь, и я поняла, что это говорится мне. — Двенадцать человек. Все опытные, все знали перевалы. Пастухи с южного склона видели мертвецов в Седловине, это два дня пути, и зажгли огни. Больше они ничего не видели: ушли в горы. Мне нужно знать, сколько их, куда идут и как быстро. Пешая разведка вернётся через четыре дня. Если вернётся. На драконе я буду там к полудню.

Он положил ладонь на чешую, на плечо Аша, и поднял ногу, чтобы опереться на сгиб лапы, как опираются на стремя. Аш не шевельнулся и головы не повернул. Он просто стал камнем. Я почувствовала это изнутри, через связь, раньше, чем увидела: всё в нём замкнулось, ушло вглубь, и то, что осталось на поверхности, было гладким, холодным и совершенно глухим, как стена без окон. Кайрен стоял, упираясь сапогом в драконью лапу, с рукой на его плече, и ничего не происходило. Дракон не мешал ему. Дракон просто перестал для него существовать.

Кайрен подождал. Потом сел ему на спину, одним сильным рывком, за основанием шеи, там, где гребень был ниже. Аш не пошевелился. Кайрен ударил его пятками и сказал какое-то слово, резкое, повелительное, которого я не поняла. Аш лежал.

Мне стало тяжело на это смотреть. Кайрена было немного жаль, но хуже было другое: через связь я чувствовала, чего Ашу это стоит. Эта глухая стена требовала усилия. Он держал её, как держат дверь, в которую ломятся, и от этого усилия у меня самой заныли плечи.

Рейна рядом со мной не двигалась и молчала. Лицо её оставалось неподвижным, но губы сжались в одну линию.

Кайрен спрыгнул на камень и постоял, спиной ко мне, прежде чем обернуться. Лицо у него было прежним, только очень бледным.

— Иди сюда, — сказал он.

Я подошла. Ноги слушались плохо, но слушались. Аш под моим взглядом тут же раскрылся, я это почувствовала, как чувствуешь, когда в холодной комнате включают батарею, — стена исчезла, и из-за неё хлынуло прежнее: тепло, тяжесть, знакомое внимание. Кайрен это тоже почувствовал, я увидела это по короткому движению его бровей, но промолчал.

— Садись впереди, — сказал он.

Я вспомнила, как несколько дней назад он говорил мне ровно те же слова, сидя на своём вороном. Тогда он был в седле, а я внизу. Теперь всё было наоборот, и мы оба это понимали, и никто из нас не собирался об этом говорить.

— Я не умею, — сказала я.

— Я умею, — ответил он, так же ровно, как тогда. — Садись.

Седло надевали долго. Аш терпел его, пока я стояла рядом и держала ладонь у него на морде, и через связь от него шло недовольство, как у кота, которого одевают в свитер, но он не сопротивлялся. Ремни затягивали двое воинов, которых позвали обратно, и затягивали торопливо, не поднимая глаз. Кайрен проверил каждый сам. Потом подсадил меня — руки у него были такие же твёрдые, как тогда, в развалинах, — и я оказалась в седле, огромном, рассчитанном на него, и мои ноги не доставали до ремней, в которые полагалось их вдевать. Он укоротил ремни, быстро, не глядя на меня, и сел позади.

Я почувствовала его сразу. Его грудь у меня за спиной, его колени по обе стороны от моих. Его руки легли поверх моих на две петли спереди, толстые, кожаные, за которые полагалось держаться.

— Держись за эти, — сказал он у самого уха. — Не отпускай ни при каких обстоятельствах. Если начнёшь падать — не кричи и не дёргайся. Я тебя поймаю.

— А если не поймаете?

— Тогда он поймает, — сказал Кайрен. — Он тебя не отпустит. Меня бы отпустил.

Он сказал это без горечи, как говорят о давно решённом. Я не нашла, что ответить.

Рейна отошла к стене. Двое воинов исчезли на лестнице. Аш поднялся — медленно, с тем же тяжёлым усилием, которое я уже знала, и я качнулась в седле, и руки Кайрена на моих руках не дрогнули. Дракон двинулся к арке. Под нами перекатывались мышцы, огромные, живые, и каждое его движение я чувствовала дважды: телом, через седло, и изнутри, через связь, как своё собственное.

У края арки он остановился. Внизу было озеро. Далеко внизу, так далеко, что у меня в животе всё сжалось в ледяной комок и я вцепилась в петли так, что заболели пальцы. Ветер ударил в лицо, холодный, пахнущий снегом и водой.

— Не бойся, — сказал Кайрен.

Я не издала ни звука, я вообще не дышала, а он ответил так, точно я пожаловалась вслух. Я хотела спросить, откуда он знает, но не успела: Аш прыгнул.

Мы упали. Это было первым и единственным ощущением: падение, прямо вниз, к чёрной воде, и воздух свистел, и желудок остался где-то наверху, в Гнезде, а вода неслась навстречу, и я поняла, что сейчас мы в неё врежемся, и что это конец, второй за неделю, и что это совершенно нечестно. Потом Аш раскрыл крылья, и рывок был такой, что меня вжало в седло, в Кайрена за спиной, и из лёгких вышибло остаток воздуха. Крылья поймали ветер с хлопком, который я услышала всем телом. Падение превратилось в скольжение. Вода ушла вниз, отстала, мелькнула под нами, и мы шли над ней, так низко, что брызги от ветра долетали до моих сапог, а потом Аш сделал один мощный взмах, и мы пошли вверх. Тогда пришла связь.

Я чувствовала её и раньше, на земле, но там она была приглушённой, как голос за стеной. В воздухе стена исчезла. Я не просто чувствовала, что Аш летит. Я летела сама. Я чувствовала ветер под крыльями, которых у меня не было, упругий, живой, держащий, чувствовала, как он давит на перепонки и как нужно чуть изменить угол, чтобы он поднял выше. Чувствовала, как работают мышцы вдоль спины, огромные, древние, привычные к этому движению так, как мои ноги привыкли к ходьбе. Видела его глазами мир внизу, прозрачный до самого горизонта, вплоть до птицы, взлетевшей с утёса в полуверсте от нас.

Я засмеялась. Это вырвалось само, от восторга пополам с ужасом, и ветер унёс этот смех назад, в лицо Кайрену.

Аш ответил мне тем же. Я почувствовала его радость, огромную, ни на что прежнее не похожую. Он любил летать. Он любил это больше всего на свете, и с самой войны ему было не с кем это разделить. Кайрен у меня за спиной молчал.

Мы поднялись над скалой и над замком. Я увидела внизу его башни, крохотные, как шахматные фигуры, людей во дворе, задравших головы, — и Аш заложил широкий круг и пошёл на юг.

— Держи к тем двум вершинам, — сказал Кайрен, наклонившись к моему уху. Ветер почти уносил его голос. — Между ними перевал. Седловина за ним.

— Как я ему скажу? — крикнула я.

— Не знаю. Ты наездница, — ответил он.

Я посмотрела на две вершины, белые и острые, и попробовала. Слова здесь были бесполезны, поэтому я просто посмотрела туда и захотела туда. И Аш повернул. Плавно, чуть накренившись на одно крыло, так, что у меня опять ёкнуло в животе, и пошёл точно к перевалу.

Руки Кайрена на моих руках сжались. Совсем чуть-чуть. Потом разжались обратно.

С конского седла Серые земли выглядели пустыми и однообразными, сверху же было видно, что они живые. Между валунами вились тропы, тонкие, как нитки. В распадках прятались деревни, по пять, по десять домов, с дымом над крышами. На каждом высоком холме стояла сигнальная башня, круглая, приземистая, и на вершине у каждой ещё дымились угли ночных огней. Башни тянулись цепочкой на юг, к перевалу, и за перевалом я их не видела.