Кристина Соль – Наездница последнего дракона (страница 7)

У двери сидел Торн. Он спал, прислонившись к стене, с мечом поперёк колен, и проснулся, как только я открыла дверь, — вскочил, ударился головой о низкий свод и выругался.

— Куда? — спросил он, потирая затылок.

— К нему, — сказала я. — Где это Гнездо?

Торн открыл рот, закрыл и, видимо, решил, что проще проводить, чем спорить. Он снял со стены факел и пошёл вниз первым.

Гнездо оказалось пещерой. Огромной, вырубленной в скале под замком, со сводом таким высоким, что свет факела в руке Торна не доставал до потолка. Мы спускались туда по лестнице, которая шла внутри скалы, узкой, крутой, с отполированными тысячами ног ступенями, и в самом конце она выходила на площадку над пещерой, а дальше вниз шёл пологий каменный скат. У дальней стены пещера открывалась на озеро — огромной аркой, через которую было видно ночное небо, звёзды и чёрную воду, в которой они отражались. Ветер задувал в арку и гудел под сводом.

Пещер было несколько. Я поняла это, когда Торн поднял факел повыше: в стенах виднелись ещё арки, поменьше, тёмные, ведущие в такие же пещеры рядом. Десяток, может, больше.

— Здесь жили драконы Вальтов, — сказал Торн тихо. — Раньше. Когда их было много. Теперь пустые все, кроме этой. Властитель сюда не пускает никого. Даже чистить.

Аш был здесь. Он не остался на башне. Он спустился, пока я лежала без сна, и теперь лежал на дне пещеры, у самой арки, свернувшись, положив голову на лапы и глядя на озеро. Когда мы вошли, он не повернулся. Но через связь пришло — ровное, тихое, знакомое. Он знал, что я здесь. Он ждал.

— Подожди здесь, — сказала я Торну.

— Властитель сказал...

— Властитель сказал тебе охранять меня. Отсюда охранять удобнее всего. Видно всю пещеру.

Торн подумал и остался на площадке. Я спустилась по скату одна.

Внизу было теплее, чем я ожидала. От Аша шёл жар, как от большой печки, и камни вокруг него были сухими, тёплыми, без единой снежинки. Я подошла и села у его передней лапы, так же, как сидела в развалинах, спиной к чешуе, и посмотрела туда же, куда смотрел он. На озеро, на звёзды. Звёзды были чужие. Я не знала ни одного созвездия. Над горами на юге висела яркая голубая звезда, одна, очень крупная, и больше ничего знакомого.

Какое-то время мы сидели молча. Потом я закрыла глаза и попробовала сделать то, что делал Кайрен в развалинах: потянуться внутрь, к нему.

Я не знала, как это делается. Я просто перестала отгораживаться. Всё это время, как я поняла только сейчас, я держала связь где-то на краю, как держат на краю сознания шум соседей за стеной, — слышно, но не слушаешь. Теперь я прислушалась, и меня затопило.

Обрывки, которые он показал мне в развалинах, были картинками, неуклюжими и торопливыми, как слайды. Теперь картинок не осталось, всё пришло сразу.

Тяжесть лет. Я уже чувствовала её, но теперь она раскрылась передо мной целиком, и у неё оказалась глубина, как у колодца, в который заглядываешь и не видишь дна. Он был стар той старостью, какая бывает у рек, которые текут по одному руслу столько, что уже не помнят, что когда-то текли иначе. Он помнил мир, в котором драконов было много. Помнил ощущением: небо, полное крыльев, чужое тепло рядом в воздухе, чужие голоса, которые тоже не были словами, но которые он понимал. Он помнил, как их становилось меньше и как гасло одно тепло за другим. Он помнил войну, огонь, крики внизу и тот ужас, который испытываешь, когда рядом в небе гаснет кто-то, с кем ты летал всю жизнь.

Потом наступила пустота. Сто лет у него не было никого. Я почувствовала этот век, и они были совсем другими, чем я себе представляла. Я представляла себе горе и тоску, одиночество в человеческом смысле, когда плачешь по ночам. Здесь было хуже, здесь было тихо. Лёд и снег на крыльях, который никто не стряхнёт, и рядом ни тепла, ни голоса, который он понял бы без слов. Век он летал в небе, где больше никого не было, и слушал тишину, в которой должны были быть другие, и не было никого.

Потом пришёл Кайрен. Я почувствовала и это, через то, как Аш его ощущал: шум и желание. Требовательное, настойчивое, человеческое желание, которое лезло в Аша, как лезут пальцами в замочную скважину, и которое Аш терпел, потому что устал и потому что рядом с этим желанием было хоть что-то, кроме тишины. Но за десять лет он так ни разу и не открылся.

А потом появилась я. Я не поняла, что он видит во мне. Я чувствовала, как он смотрит, как обращается ко мне, но то, что он находил, было за пределами того, что я могла прочесть. Я только чувствовала то, что он испытывал, когда находил. И это было облегчение, такое огромное, что у меня перехватило дыхание. Облегчение существа, которое целый век несло что-то неподъёмное в одиночку, и вот наконец рядом оказался кто-то, кому можно отдать хотя бы край этой ноши, просто чтобы было с кем.

Я открыла глаза. Лицо у меня было мокрым. Я не заметила, когда начала плакать.

Последний в мире. Сто лет один. Это объясняло многое, от его смеха над Кайреном до башни, на которую он сел сегодня, чтобы я видела, что он здесь.

— Ну привет, — сказала я вслух, хрипло, вытирая лицо рукавом. — Я тоже тут одна, если что.

В ответ он шевельнулся: огромная голова медленно повернулась ко мне, и золотой глаз оказался совсем рядом, в двух ладонях от моего лица. Я увидела в нём своё отражение, крохотное, в свете далёкого факела. Он смотрел долго. Потом выдохнул — горячо, сухо, так, что у меня с ресниц снова сдуло слёзы, — и опустил голову на лапы рядом со мной, так близко, что я могла бы положить на неё руку.

Я её положила. Чешуя была тёплая, шершавая, и под ней, глубоко внутри, я чувствовала медленный, мощный стук. Сердце. Оно билось раз в несколько секунд, тяжело и ровно.

— Он был здесь каждую ночь.

Я вздрогнула. Голос раздался сверху, с площадки, и это был не Торн.

Кайрен стоял у верхнего конца ската, в тени, куда не доставал факел, и я не знала, сколько он там простоял. Торна рядом не было — видимо, его отпустили, и факел, оставленный им в кольце на стене, догорал в стороне. Кайрен спустился по скату неслышно, и остановился в нескольких шагах, так же точно, как тогда, в развалинах, — там, где кончалась досягаемость лапы.

— Каждую ночь, десять лет, — сказал он. — Когда не улетал в горы. Лежал здесь, у арки, и смотрел на юг.

— Почему на юг? — спросила я.

Он помолчал. — Там были драконьи земли. До войны. Там жили все остальные.

Я посмотрела на яркую голубую звезду над горами. Аш тоже на неё смотрел, и я поняла, что он смотрел на неё и тогда, когда мы вошли, и все эти десять лет, и, наверное, все сто.

— Он вам это показал? — спросила я. — Что ему одиноко?

Кайрен не ответил сразу. Он смотрел на Аша, на его голову, лежавшую рядом с моей рукой, и лицо его было неподвижным, но я увидела, как дёрнулась мышца у него на скуле.

— Нет, — сказал он наконец. — Он мне ничего не показывал. Никогда.

Он стоял у самой границы, в шаге от тепла, которое шло от Аша, и не делал этого шага. Я смотрела на него снизу вверх и думала, что он пришёл сюда не ради меня. Он пришёл сюда так же, как приходил, наверное, все эти десять лет, — ночью, когда никто не видит, постоять у края и посмотреть на существо, которое так и не пустило его внутрь.

Мне стало неловко. Так бывает, когда случайно открываешь дверь не в ту комнату и видишь то, чего видеть не должна.

— Садитесь, — сказала я и сама удивилась. — Здесь тепло.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом покачал головой, один раз.

— Иди спать, — сказал он. — Завтра начнём учить тебя. Он должен летать. Одного его не хватит против того, что идёт, но без него не хватит ничего.

Он развернулся и пошёл вверх по скату. У самой площадки остановился, не оборачиваясь.

— У тебя на щеках мокро, — сказал он. — Вытри. В замке не любят слабых.

Он ушёл, а я сидела и смотрела ему вслед, и под грудиной было странно. Я не могла понять, откуда он знает. На площадке было темно, факел догорал в стороне, а я сидела в тени драконьей головы. Он не мог видеть моего лица.

Аш под моей ладонью шевельнулся. Через связь пришло сложное, многослойное ощущение, в котором насмешка мешалась с настороженностью и с чем-то похожим на предупреждение. Он знал ответ и пока не собирался мне его отдавать.

В башню я вернулась далеко за полночь. Колокол ударил под утро. Я проснулась от звука, низкого и тяжёлого, который прошёл через всю башню и через меня. За вторым ударом зазвонило часто, без перерыва, и снизу, со двора, послышались крики, топот, лязг.

Я вскочила, путаясь в одеяле, и бросилась к окну. Окно выходило на юг.

Сначала я не поняла, что вижу. Тьма, горы, силуэты башен на фоне чуть посветлевшего неба. А потом — там, далеко на юге, на вершине дальнего хребта, горел огонь. Одна яркая оранжевая точка, а за ней вторая, на соседней вершине, ближе. Огни перебегали с горы на гору, с башни на башню, цепочкой, быстро, как бегут друг за другом люди, передающие ведро на пожаре, и последний вспыхнул прямо на стене замка, над южными воротами, огромным костром, в котором трещала смола.

Сигнальные огни. Я видела такое в кино. В кино это всегда выглядело красиво.

Через связь ударило. Аш не спал — я почувствовала, как он поднялся в своей пещере, как напряглось его огромное тело, как в нём проснулось что-то древнее, звериное, тяжёлое, и потекло ко мне по нашей нитке, заполняя меня до краёв. Тревогой это назвать было нельзя, скорее узнаванием. Он знал этот запах в воздухе, который я не могла почувствовать. Он знал, что идёт.