Кристина Соль – Наездница последнего дракона (страница 3)

Я осталась. Дракон, почувствовав решение, прикрыл глаза, и от него пришло — впервые — нечто похожее на одобрение. Сухое, скупое, едва заметное. Мне стало от этого так легко, что я на секунду забыла про мёртвых. Потом я услышала копыта.

Сначала я уговаривала себя, что это треск балок. Но балки не трещат ритмично. Этот звук шёл с севера, из-за стены, частый и глухой, по мёрзлой земле, и нарастал. К нему примешивался металл: лязг, звон, скрип сбруи. Много коней. Много всадников в железе. Я пригнулась, сама не зная зачем, и дракон под моей рукой напрягся всем телом, от лапы до хребта, так, что чешуя под пальцами стала твёрдой и холодной, как камень, за который я её сначала и приняла.

От него пришло узнавание. Холодное, резкое, лишённое всякой радости. Он знал, кто едет. Он знал этот звук копыт так, как я знала звук маминых ключей в замке, и то, что он при этом чувствовал, больше всего напоминало то, что я чувствовала в понедельник утром, открывая рабочую почту.

Всадники вынырнули из дыма у пролома. Первый, за ним ещё, ещё, целый отряд, кони храпели и пятились от запаха горелого, от мёртвых, от дракона, и всадники осаживали их жёсткими, привычными движениями. На всех были кольчуги. Поверх кольчуг — тёмно-серые туники с серебряной полосой по краю. На груди у каждого — раскрытое крыло, точно такое же, как на телах вокруг меня.

Первый всадник спешился. Он был без шлема, высокий, в чёрном плаще с меховым воротником, на котором лежал снег, и снег этот он не стряхивал. Тёмные волосы, коротко остриженные. Лицо жёсткое, неподвижное, с той ровной бледностью, какая бывает у людей, выросших в холоде. Он прошёл через пролом, не глядя под ноги, и остановился.

Сначала он посмотрел на мёртвых. На каждого — я видела, как его взгляд переходил с одного тела на другое, задерживался, двигался дальше, и лицо его при этом не менялось ни на волос. По тому, как он смотрел, было понятно, что он знал их всех по именам.

Потом он посмотрел на дракона. Долго. Так смотрят на своё, на дом или на отцовский меч на стене. С правом. Дракон под моей ладонью не шелохнулся, и через связь шло только одно: ровная, спокойная, окончательная отстранённость, как у двери, которую заперли изнутри. Потом он посмотрел на меня.

Я представила, как это выглядит с его стороны. Сожжённая крепость. Его люди, мёртвые, все до одного. Его дракон. И посреди этого — незнакомая женщина в странной одежде, заляпанная чёрной мертвецкой жижей, с окровавленной тряпкой на руке и с ладонью на драконьей лапе, рядом с кровавым отпечатком, который никто, кроме неё, не мог там оставить. Живая, единственная живая здесь. Я бы на его месте тоже не поверила ни одному моему слову.

Его взгляд опустился на мою руку, лежащую на чешуе, и на отпечаток под ней, и задержался там, и в его лице наконец мелькнула перемена, едва заметная, как меняется лёд, когда под ним проходит течение. Он медленно, не отводя от меня глаз, вытянул из ножен меч.

Глава 2. Собственность

Он шёл ко мне с мечом в руке, и я смотрела на его сапоги, потому что на меч смотреть не могла. Так было проще. Сапоги были высокие, чёрные, в серой пыли пепла, и ступали они по камням так, что не задели ни одного тела, хотя тела лежали всюду, а он ни разу не посмотрел под ноги. Этот человек ходил среди своих мёртвых, как ходят по собственному дому в темноте: зная, где что стоит. Меч он держал опущенным, остриём к земле, свободно, без замаха. Почему-то это пугало сильнее, чем если бы он его поднял.

Дракон поднял голову без рывка, и я услышала, как у меня за спиной с шорохом ссыпается снег с его шеи. Голова поднялась выше моей, выше обломанных стен, заслонила кусок бурого неба. Из груди дракона пошёл звук, низкий, на самой границе слуха — я скорее почувствовала его подошвами через камень, чем услышала. Кони у пролома заржали и попятились, кто-то из всадников выругался, кто-то натянул поводья так, что конь присел на задние ноги.

Человек с мечом остановился. Остановился он точно, до шага, там, где кончалась бы досягаемость лапы, если бы лапа захотела его достать, и я поняла, что это расстояние он знает давно и знает хорошо. Ему не нужно было его отмерять.

— Отойди от него, — сказал он.

Я его поняла. Это стало первым, что меня по-настоящему испугало с тех пор, как я открыла глаза, — сильнее мёртвых, сильнее дракона. Он говорил не по-русски. Я слышала чужие звуки, твёрдые, с раскатистым «р» и глухими, горловыми согласными, которых нет ни в одном языке, что я учила в школе. И понимала каждое слово так, точно выросла среди них. Смысл приходил сразу, без перевода, минуя уши.

— Не могу, — ответила я и услышала, как мой рот сам складывает эти горловые звуки, которым меня никто не учил. От этого по спине прошёл озноб. — Если я отойду, я упаду. Ноги не держат.

Это была правда наполовину. Вторая половина состояла в том, что я не собиралась отходить от единственного существа в этих развалинах, которое уже один раз меня спасло.

Глаза у него были серые, очень светлые на смуглом от ветра лице, и смотрели они так, как смотрят на задачу, в условии которой ошибка. Злобы в этом взгляде не было, интереса тоже. Было неудовольствие человека, у которого не сходится.

— Кто ты? — спросил он.

— Катя, — сказала я. — Екатерина Воронова.

Имя ему ничего не сказало, и это было видно. Он чуть сдвинул брови, как сдвигают, наткнувшись в чужом письме на незнакомое слово.

— Какого дома? Чья ты?

— Ничья. Своя собственная.

Кто-то у пролома хмыкнул и тут же осёкся. Человек с мечом не обернулся. Он вообще ни разу не отвёл от меня взгляда, и от этого взгляда хотелось застегнуть пальто на все пуговицы, хотя оно и так было застёгнуто. Потом он закрыл глаза.

Это было странно — посреди пожарища, перед драконом, перед незнакомкой с окровавленной рукой взять и закрыть глаза, как закрывают, когда прислушиваются к далёкому звуку. Лицо у него стало сосредоточенным, неподвижным. Дракон у меня за спиной напрягся, и через тот щелчок под грудиной ко мне пришло раздражение, короткое и резкое, как когда в переполненном вагоне кто-то наступает на ногу и не извиняется. Он чувствовал, что этот человек тянется к нему изнутри, по какой-то своей старой тропе, и ему это не нравилось.

Человек открыл глаза. Пальцы на рукояти меча сжались так, что побелели костяшки, а потом разжались. Он вложил меч в ножны одним движением, не глядя, и мне стало ясно, что там, внутри, куда он ходил с закрытыми глазами, он нашёл что-то, чего не ожидал найти.

— Он тебя принял, — сказал он.

Произнёс он это без вопроса, ровно, так сообщают о смерти или о неурожае. Всадники у пролома зашевелились. Я услышала чей-то шёпот и слово, которое поняла как «наездница», и ещё одно, которое поняла как «невозможно».

— Я не знаю, что это значит, — сказала я. — Я пришла в себя здесь полчаса назад. Может, меньше. На меня полез мертвец, я упала, он меня спас.

— Ты коснулась его кровью.

Я посмотрела на отпечаток на чешуе. Он уже совсем почернел.

— Случайно. Я порезалась, пока доставала меч.

— Ты в это веришь? — спросил он без насмешки и без интереса. Он смотрел на отпечаток, и мой ответ ему, похоже, был не нужен. — Сто лет назад Драконьи дома убивали, чтобы получить такое «случайно». Люди годами жили рядом с драконами и резали ладони у них на глазах. Драконы выбирали одного из тысячи. Этот дракон не выбирал никого с самой войны.

— Выходит, выбрал, — сказала я.

Я совсем не хотела его злить. Просто устала, замёрзла и говорила то, что видела, потому что в голову ничего другого не шло. Он не разозлился, по крайней мере внешне. Он сделал ещё шаг, внутрь той досягаемости, которую раньше так точно соблюдал, и дракон за моей спиной не шевельнулся, только стал ещё твёрже под моей ладонью.

— Меня зовут Кайрен Вальт, — сказал он. — Это мои земли. Это были мои люди. — Он не повёл головой в сторону мёртвых, он и так знал, где каждый из них лежит. — И это мой дракон, Аш. Десять лет он носил меня, и десять лет я держал на нём север. Всё, что берёт мой дракон, принадлежит мне. Так было при Драконьих домах, так будет и теперь. Ты моя собственность.

Дракон издал звук, и сначала я решила, что он закашлялся. Звук вышел короткий, прерывистый, похожий на то, как пыхтит закипающий чайник, и из ноздрей у него вылетели два облачка пара, одно за другим. А через связь на меня плеснуло тем, для чего у меня не нашлось другого слова, кроме одного. Он смеялся. Древнее, измученное, огромное существо, которое десять минут назад давило мертвецов, как хворост, смеялось над человеком, который назвал его своим, — сухо, коротко, с той особенной снисходительностью, с какой старики смеются над молодыми, уверенными, что они что-то понимают в жизни.

Я не знала, что драконы умеют смеяться. Кайрен Вальт, судя по лицу, знал и слышал это не впервые. Только раньше этот смех, похоже, всегда был направлен на него.

— Никто меня не спрашивал, — сказала я, когда пар рассеялся. — Ни он, ни вы. Я не просила ни этой связи, ни этого места. Я умерла сегодня утром. Если вы хотите предъявить права, предъявляйте их тому, кто меня сюда засунул, а я пока сяду, если не возражаете.

И села. Прямо на камень, у драконьей лапы: ноги окончательно отказались меня держать. Сверху это, наверное, выглядело сильнее, чем было на самом деле.