Кристина Соль – Наездница последнего дракона (страница 2)

Больно стало не сразу. Сначала я увидела, как по коже побежала красная полоса, быстро набухая, как из ладони закапало на снег — ярко, неприлично ярко на сером. Потом ладонь обожгло, и я зашипела сквозь зубы.

Мёртвый был уже рядом. Я замахнулась обломком и ударила его по плечу со всей силой, какая у меня была. Удар отдался в локоть. Меч рассёк тунику, кольчуга под ней звякнула, и мёртвому было всё равно. Он даже не качнулся. Он поймал полу моего пальто, дёрнул, и я полетела навзничь, выронив меч, спиной туда, где лежал дракон. Я упала на его переднюю лапу, ударилась локтем о твёрдое, прохладное, ребристое, выбросила руку, чтобы удержаться, и порезанная ладонь всей своей мокрой красной раной легла на чешую.

Внутри меня щёлкнуло, коротко и отчётливо. Так входит в паз хорошо смазанная задвижка, так закрывается замок на двери, которую ты долго искал в темноте на ощупь и наконец нашёл. Звука не было: щелчок случился где-то под грудиной, в том месте, где обычно сжимается перед экзаменом, и сразу после него в меня хлынуло.

Холод высоты и разреженный ледяной воздух, в котором трудно держаться и который держит тебя сам, если правильно лечь на него. Тяжесть — огромная, накопленная, древняя, тяжесть такого количества лет, что у меня не нашлось бы для них числа. Усталость, от которой мне захотелось лечь прямо на камни рядом с мёртвыми и больше не вставать. Я чувствовала всё это изнутри, как свою собственную ломоту после гриппа, только ломота была не моя и размером с гору.

А под всем этим, на самом дне, медленно поворачивалось внимание. Оно поднялось сквозь усталость, сквозь холод и тяжесть, и сфокусировалось на мне целиком, до последней клетки. Меня никогда в жизни так не рассматривали, даже мама, когда я в шестнадцать вернулась домой в два часа ночи.

Дракон открыл глаза. Они были золотые. Бледно-золотые, цвета старой латуни, с тёмными прожилками, и зрачок в них стоял узкой вертикальной щелью. Щель расширилась, когда он увидел меня. Он смотрел мне прямо в лицо с расстояния, на котором я могла бы дотронуться до его века.

Мёртвый схватил меня за лодыжку, и дракон двинулся. Я не увидела, как — только то, что сначала его левая лапа была рядом со мной, а потом её там не стало, и раздался звук, с каким ломается под ногой сухой хворост, если хвороста много, а нога весит как грузовик. Пальцы на моей лодыжке разжались. Тёмные брызги легли мне на брюки и на пальто, густые, холодные, совсем не похожие на кровь. Я не стала смотреть, что осталось под когтями.

Второй мёртвый, тот, что сидел у стены, уже шёл к нам, волоча за собой меч по камням. Дракон даже не повернул к нему головы. Хвост, лежавший вдоль всей стены, я до этой секунды и за хвост-то не считала, поднялся, мотнулся коротким ленивым движением, и мёртвого впечатало в кладку с такой силой, что сверху посыпались камни. Он сполз по стене и больше не поднимался. Где-то в другом углу скрёбся третий, и хвост так же небрежно дотянулся и туда. Потом дракон снова посмотрел на меня.

Я сидела у его лапы в разорванном пальто, в чужой чёрной жиже, с кровящей ладонью, прижатой к груди. Дракон смотрел на меня. Я смотрела на дракона. Кто-то из нас должен был сделать первый шаг. Судя по тому, что у него крылья, это я.

Я поднялась, сначала на колени, потом на ноги. Колени дрожали, и я дала им подрожать, пока выпрямлялась: остановить их я всё равно не могла. Дракон наблюдал. Через тот щелчок под грудиной от него шло ровное, очень спокойное ожидание, и я понимала его без всяких слов, как понимаешь интонацию человека, который говорит на незнакомом языке. Он ждал, что я сделаю: закричу или побегу. Ему было одинаково интересно и то и другое.

Я не сделала ничего из этого. Я подняла здоровую правую руку — медленно, ладонью вперёд, как учили подходить к большим собакам, — и сказала вслух, потому что больше ничего не придумала:

— Спасибо.

Голос вышел хриплый, чужой от дыма. Дракон склонил голову набок, совсем чуть-чуть, и я почувствовала от него короткий отклик. Ни слов, ни картинки в нём не было — только ощущение, похожее на то, как большая старая собака приоткрывает один глаз, когда её зовут по имени, и решает пока не вставать. Признание. Принято к сведению.

Он опустил голову и выдохнул мне в лицо. Воздух был горячий и сухой, пах раскалённым камнем, железом и ещё чем-то пряным, горьковатым, чему у меня не нашлось названия. Я не отступила, хотя храбрость тут была ни при чём: просто ноги опять перестали слушаться. От этого выдоха у меня на ресницах растаял снег.

Ладонь болела всё сильнее. Я осмотрела её: порез шёл наискось через всю середину, от основания указательного пальца к запястью, неглубокий, но широкий, и кровь не собиралась останавливаться. Шарфа на мне не было — остался, наверное, на платформе, вместе с сумкой и всем остальным. Я отодрала подкладку от прожжённого рукава пальто, там она и так держалась на трёх нитках, и замотала руку, затянув узел зубами. Вышло криво и неумело. Курс первой помощи я в последний раз проходила на корпоративном тренинге по охране труда, где в основном ели пиццу.

На чешуе драконьей лапы, в том месте, куда легла моя ладонь, остался отпечаток. Красный, смазанный, пять пальцев и середина. Он уже темнел на морозе. Дракон скосил на него глаз, и мне почудилось, что он его рассматривает.

— Что здесь случилось? — спросила я.

Ответ пришёл не сразу. Сначала — усилие, с его стороны, неуклюжее, я почувствовала его так, как чувствуешь, когда человек рядом пытается вспомнить слово на чужом языке и не может. Потом через меня толчками прошли обрывки.

Ночь. Стены, ещё целые, с огнями поверху. Крики, их не слышно, но я знала, что там кричат, по тому, как метались огни. Тени, перелезающие через стену, много теней, медленных, упорных, и ни у одной изо рта не идёт пар. Огонь внизу, в самом здании, — опрокинутая жаровня или факел, сухие балки, вспыхнувшие сразу. Потом взгляд сверху, с высоты, откуда крепость выглядела горящей щепкой на сером. Снижение. Удар о землю, от которого вздрогнули камни. Мёртвые, разлетающиеся под лапами. И тишина потом, долгая, и усталость, накрывшая его здесь, в пожаре, рядом с теми, кого он не успел.

Потом всё кончилось. Я стояла, держась здоровой рукой за край его чешуи: мне понадобилось хоть за что-то держаться.

— Ты прилетел их защищать, — сказала я. — И опоздал.

Отклик был смутный. Он не соглашался и не возражал. Скорее — отстранялся от этих людей, как отстраняешься от чужого горя, которое уважаешь, но не можешь назвать своим. И тут же, поверх, шло другое, внятное и направленное прямо на меня: он прилетел сюда не за ними. Он не знал, зачем прилетел. Его тянуло. Он подчинился, потому что за очень долгую жизнь научился подчиняться только таким вещам.

Я не стала спрашивать, что его тянуло. Меня и так потряхивало.

Холод добрался до меня только теперь, когда схлынуло первое. Пальто было осеннее, на тонком утеплителе, рассчитанное на путь от подъезда до метро и от метро до офиса, и здешний мороз проходил сквозь него, нигде не задерживаясь. Снег густел. Он ложился на обгорелые балки, на драконий гребень, на лица мёртвых, и на чешуе он не таял, на лицах тоже, и мне очень не хотелось замечать это сходство. Над развалинами кружили вороны, крупные, с сизым отливом на крыльях. Они держались высоко и не садились. Пока здесь лежал дракон, вниз не спустился бы никто, у кого есть хоть капля ума.

Теперь я всё-таки подумала о маме. О том, кто ей позвонит — полиция, с работы, из больницы — и что она сделает, когда положит трубку. Она всегда ставила чайник, если не знала, что делать. Я разрешила себе додумать до конца, до чайника, до того, как она будет стоять у плиты и смотреть на синий газовый огонёк, а потом закрыла эту мысль, аккуратно, как закрывают дверь в комнату, где спит больной. Открывать её здесь было нельзя. Дракон, наверное, почувствовал: его тяжесть на мгновение сдвинулась и легла рядом с тем, что я закрыла, ничего не трогая и ничего не предлагая. Он просто был рядом. От существа размером с дом я ожидала чего угодно, кроме этого.

Ветер переменился и принёс с юга новую волну дыма, густую и едкую. Я закашлялась, отвернулась и увидела через пролом в стене равнину. На юге, у самого горизонта, стояло тёмное марево, низкое и длинное, похожее на грозовой фронт, который опустился и лёг на землю. Оно не двигалось, насколько я могла судить отсюда. Оно просто было, и дракон, когда я на него посмотрела, отозвался таким глухим, тяжёлым отвращением, что у меня самой свело челюсть.

— Туда не пойдём, — сказала я. — Поняла.

Север оставался горами. Запад и восток — той же каменистой равниной без единой дороги, которую я могла бы разглядеть. Воды у меня не было. Еды не было. Была замотанная рука, пальто с дырой, неработающий телефон и дракон, который не выглядел существом, склонным носить на себе случайных женщин.

Я прикинула свои варианты и насчитала два, оба плохие. Либо оставаться у дракона и надеяться, что он не передумает, либо уходить пешком в сторону, где не видно марева, и надеяться уже на всё остальное. Первое было страшнее, второе — глупее. На работе я обычно выбирала страшное, если оно было умнее. Как правило, это окупалось.