Кристина Соль – Наездница последнего дракона (страница 1)
Кристина Соль
Наездница последнего дракона
Глава 1. Руины
Я умерла в понедельник, в восемь сорок две утра, на станции «Китай-город», и последним, о чём я успела подумать, был отчёт по казанским отгрузкам.
Не самая достойная последняя мысль. Но отчёт висел на мне с пятницы, начальник отдела Гусев писал в рабочий чат с шести утра, а я стояла на платформе в той плотности, когда чужой локоть упирается тебе в ребро и ты уже не пытаешься выяснить, чей он. Поезд задерживался. По громкой связи дважды извинились за доставленные неудобства, и оба раза голос диктора звучал так, точно неудобства доставил лично он и очень об этом сожалеет. Сверху по переходу всё спускались и спускались люди, и платформа, рассчитанная на обычный понедельник, принимала необычный.
Меня прижали к самому краю, за жёлтую линию, дальше, чем положено. Я помню запах чужого мокрого пуховика у самого лица и женщину с сумкой на колёсиках, которая упрямо протискивалась сквозь толпу и ругалась вполголоса с каждым, кого задевала. Из тоннеля потянуло тёплым сквозняком, на рельсах заиграл отсвет фар, и толпа, почуяв поезд, качнулась вперёд вся разом.
Сзади кто-то побежал. Парень в капюшоне, наверное, опаздывал на тот же поезд, что и все мы. Меня толкнули в спину — неприцельно, без злобы, так толкают в метро каждое утро. Я сделала шаг, которого некуда было делать. Каблук ботинка встал на кромку и поехал.
Падать оказалось долго. Я успела увидеть собственную руку, хватающую воздух, и лицо мужчины в очках, который открыл рот и так и не закрыл. Свет фар вырос до размеров мира. Удар о рельс пришёлся в плечо, второй, сильнее, куда-то под рёбра, и во рту стало солоно. Потом был звук, громче которого я не слышала за всю свою жизнь, и слушать его мне пришлось недолго. Никакого тоннеля со светом в конце мне не показали. Выключили, и всё.
Сначала вернулось горло. Его саднило изнутри, сухо и зло, я закашлялась раньше, чем поняла, что снова умею кашлять. Потом вернулся запах.
Пахло горелым, и я сразу, всем телом, поняла, что горело мясо. У этого запаха есть жирная сладковатая нота, от которой желудок сжимается прежде, чем голова успевает что-то сообразить. Я лежала на спине на твёрдом и неровном, в лопатку упиралось острое ребро камня, а надо мной висело небо — низкое, бурое от дыма, и с него падал снег. Снежинки опускались на лицо вперемешку с хлопьями пепла. Пепел был тёплым, снег холодным, и какое-то время я просто лежала и различала их кожей, потому что это было единственное занятие, для которого не требовалось понимать, где я.
Больница отпадала. Над больницей не бывает неба. Морг тоже, по той же причине, и ещё потому, что в морге, насколько я знала, не кашляют.
Я села. Тело послушалось сразу, без обычного утреннего скрипа. Я ощупала плечо, потом рёбра, потом ещё раз рёбра, уже с недоверием. Ничего не болело. На мне было моё пальто, светло-серое, купленное в сентябре на распродаже, теперь в саже, с прожжённой дырой на левом рукаве, под которой виднелся рукав свитера, тоже прожжённый, а под ним совершенно целая рука. Брюки, ботинки. Сумки не было. В кармане пальто лежал телефон. Он не включался, сколько я ни держала кнопку, и я сунула его обратно — выбросить было жалко, а пользы от него не было никакой.
Я находилась внутри здания, от которого почти ничего не осталось. Каменные стены поднимались мне примерно по плечо, дальше торчали обломанные зубцы кладки. Крыша рухнула, и её балки лежали поперёк помещения, некоторые ещё горели — низким вязким пламенем, какое бывает у старого просмоленного дерева. Одна из них треснула, пока я смотрела, и выпустила в небо сноп искр. Сквозь пролом в дальней стене виднелась равнина, серая, каменистая, с редкими пятнами снега между валунами, а за ней, очень далеко, стояли горы. Белые, высокие, с плоскими ледяными вершинами. Таких гор нет ни под Москвой, ни в Подмосковье, ни вообще там, куда меня могла бы отвезти скорая.
На работе я занималась логистикой девять лет, если считать стажировку. Логистика — это когда фура стоит на таможне в Бресте, водитель не берёт трубку, клиент звонит каждые пятнадцать минут, а ты сидишь и первым делом выясняешь, что есть на самом деле. Что обещали и что должно быть, выяснится само, и обычно в худшую сторону. Паниковать можно потом, если останется время. Обычно не остаётся, и это к лучшему. Я заставила себя смотреть.
Тела лежали везде. Я поняла это не сразу, потому что сначала принимала их за мусор, за обломки, за кучи тряпья, и только потом глаз начал собирать из тряпья руки, ноги, запрокинутые головы. Мужчины. Солдаты — это было понятно по кольчугам и по оружию, которое валялось рядом с ними или всё ещё оставалось в их руках. Поверх кольчуг на всех были одинаковые туники без рукавов, тёмно-серые, почти чёрные, с серебряной полосой по краю и вышитым на груди знаком: раскрытое крыло, одно, без птицы.
Ближайший ко мне лежал лицом вверх в двух шагах. Горло у него было разорвано неровно, клочьями, клинком так не режут, и кровь вокруг головы натекла тёмной лужей, которая по краям уже схватилась ледяной коркой. Глаза открыты. Снег падал в них и не таял.
Меня затошнило. Я переждала, глядя в сторону, на горящую балку, на искры, и тошнота отступила, оставив после себя пустую ясность. Мне двадцать девять лет, я никогда не видела мёртвого человека, кроме бабушки в гробу, накрашенной и чужой. Теперь я смотрела на десятки, и никто их не красил.
Дальше лежали ещё. Один без руки. Другой обгорел так, что от лица осталась только форма. Третий сидел, привалившись к стене, с мечом на коленях, и если не смотреть на грудь, где кольчуга была вмята внутрь, его можно было принять за задремавшего в карауле.
Я поднялась на ноги и огляделась ещё раз, уже с расчётом. Выход был один — пролом в дальней стене. До него через всё помещение, через балки, через тела, мимо холма.
Холм лежал у дальней стены, и я долго принимала его за обрушившуюся часть кладки, за груду сланцевых плит, присыпанную пеплом. Серо-чёрный, в потёках сажи, высотой примерно с гараж. Он занимал чуть не треть того, что раньше было залом. Я смотрела на него, прикидывая, можно ли обойти его слева, когда холм вздохнул.
Бок поднялся и опустился. Медленно, тяжело, с тем звуком, с каким выходит воздух из очень больших кузнечных мехов. От этого выдоха с камней перед ним сдуло снег, а я перестала дышать сама, чтобы не мешать.
То, что я приняла за сланцевые плиты, было чешуёй. Каждая чешуйка была размером с мою ладонь у края и с крышку от кастрюли там, где бок был шире всего. Серые, с тёмной каймой, матовые от копоти, кое-где пересечённые светлыми полосами старых шрамов, затянувшихся так давно, что чешуя наросла поверх них неровно, бугром. Вдоль хребта шёл гребень из тупых костяных пластин. Сложенное крыло лежало поверх тела, и перепонка на нём, тёмная и тонкая на вид, в нескольких местах была порвана и срослась заново — рубцы складывались в узор, как трещины на старой краске. Голова покоилась на передних лапах. Размером она была с маршрутку, если маршрутке добавить рога, — два длинных, загнутых назад, и левый обломан на середине. Глаза закрыты. Из ноздрей при каждом выдохе выходил пар, и снег перед его мордой растаял в круглую тёмную проталину.
В моём мире не было драконов. В моём мире была несданная квартальная отчётность, съёмная однушка в Люблино и мама, которая просила звонить хотя бы по выходным. Про маму я думать пока не стала.
Он спал. Или умирал, я не знала, как отличить одно от другого у существа, у которого не должно было быть ни сна, ни смерти, потому что его самого не должно было быть. Мне нужно было пройти мимо него к пролому. Шагов сорок. Я прикинула, куда ставить ноги, чтобы не хрустнуть ничем и никого не задеть, и первым шагом уже почти перенесла вес, когда за спиной что-то проскрежетало по камню.
Звук был негромкий, так скребёт по полу ножка стула, когда его отодвигают. Я обернулась. Солдат с разорванным горлом шевелил пальцами.
Сначала шевелились только пальцы: они сжались и разжались на камне, царапнув ногтями по льду. Потом дёрнулось плечо. Голова перекатилась набок и уставилась на меня, и я увидела, что глаза у него затянуты мутной белёсой плёнкой, какая бывает у варёной рыбы. Он сел. Не так, как садятся люди, опираясь на руки, — его подняло целиком, одним рывком, от поясницы, и голова при этом осталась болтаться чуть позади, потому что держать её было почти нечем.
Изо рта у него не шёл пар. Я стояла на холоде и выдыхала белые облака, у дракона из ноздрей валил пар, а у солдата не было ничего. Он не дышал. Он смотрел на меня и не дышал, и это оказалось страшнее горла. У стены шевельнулся тот, что сидел с мечом на коленях.
Я попятилась. Под ногу подвернулось что-то мягкое, я не стала смотреть, что именно. Первый мёртвый встал на четвереньки и пополз ко мне, быстро и неловко, загребая одной рукой больше, чем другой. Мне нужно было оружие, хоть какое-нибудь. Ближе всего лежал обломок меча — клинок, переломленный на две трети, придавленный телом. Я схватила его за рукоять и рванула на себя, клинок выскользнул из-под трупа боком, и острая кромка прошла мне по ладони левой руки, которой я придерживала мёртвое плечо.