Кристина Соль – Лекарка для берсерка (страница 3)

— Она их портит, — сказал он в пространство.

Никто ему не ответил.

— Халвдан, — сказала Хельга ровно.

— Раненого надо оставить в покое и дать ему решить самому. Или он встанет, или нет. Так было всегда.

— Так у вас и умирает половина, — сказала я, не поднимая головы.

Тишина стала другого качества. Я поняла, что ляпнула лишнее, примерно через полторы секунды после того, как ляпнула. У меня так всю жизнь.

Халвдан ушёл, не сказав больше ничего, и это было хуже, чем если бы он начал спорить.

Пятым был Асмунд.

Я оставила его на потом сознательно и знала, зачем. Молодой, лет двадцати пяти, светлый, с редкой бородой, лежал в доме на лавке, накрытый двумя шкурами, и когда я откинула шкуры, женщина рядом с ним вскрикнула.

Рана в животе, слева, ниже пупка. Колотая, длинная. Из неё уже не текло.

Я вымыла руки — в третий раз за час, и на меня опять посмотрели, — и стала осматривать. Живот твёрдый, как доска. Он не даёт коснуться, и это не защита, это уже перитонеальное раздражение. Пульс частый, нитевидный. Кожа влажная и холодная. Дыхание поверхностное. Температуры ещё нет, будет к вечеру.

Кишечник вскрыт. Содержимое в брюшной полости. Дальше по учебнику: лапаротомия, ревизия, ушивание, промывание, дренаж, антибиотики широкого спектра.

У меня из этого списка есть промывание. Всё остальное — фантазия.

Я могла бы вскрыть ему живот здесь, на лавке, при свете масляной плошки, без обезболивания, без ассистента, без зажимов, без шовного материала тоньше парусной нити. Он умер бы у меня под руками через полчаса вместо того, чтобы умереть к утру. И это была бы уже моя смерть, не его.

Я опустилась на край лавки. Самое трудное в моей профессии никогда не было связано с руками.

— Как его зовут? — спросила я у женщины.

— Асмунд. Это мой брат.

— Он умрёт, — сказала я. — Сегодня к ночи или завтра утром.

Женщина смотрела на меня, и до неё доходило медленно, слоями.

— Ты не смотрела его.

— Я смотрела.

— Ты даже не тронула рану!

— Мне не нужно её трогать. У него разорвано внутри, и то, что должно быть внутри кишок, вышло наружу и разлилось по животу. Я не могу это убрать. Никто не может.

— Сигрид! — Она встала. — Ты выпустила смерть из Гуннара! Все видели! Ты можешь!

И вот тут я поняла, что легенда, которую я не стала трогать полтора часа назад, уже работает против меня, и работать против меня она теперь будет всегда.

— Гуннару мешал воздух, — сказала я. — Воздух я выпустить могу. Это, — я показала на живот Асмунда, — я выпустить не могу. Дайте ему воды, если попросит. Немного. И побудьте рядом.

— Ты просто не хочешь.

— Я не хочу, — согласилась я. — Не хочу, чтобы он умер. Это ничего не меняет.

Пришли трое мужчин. Пришёл Халвдан. Пришёл седой человек с посохом, который бормотал, водил над Асмундом руками и жёг какую-то траву, и я не мешала: пусть, хуже уже не будет, а сестре легче. Асмунда напоили горячим отваром, потому что «надо гнать жар», хотя жара ещё не было. Потом решили отнести его к тёплой стене, где лежат воины, чтобы он был среди своих. Вот это единственное было правильно, только они и сами не знали почему.

Меня к нему больше не звали.

Я вернулась к остальным и до темноты обошла всех, кого зашила, проверила повязки, дважды переложила шину и ещё раз объяснила Хельге про воду. Про воду я объясняла четыре раза за день и понимала, что придётся объяснять ещё сорок.

Ульф пришёл, когда начало темнеть. Я не сразу заметила, откуда он взялся, — просто в какой-то момент подняла голову от лавки Гуннара, и он уже стоял у столба, в трёх шагах, и, судя по тому, что никто в доме не удивился, стоял довольно давно.

Днём, на свету, он выглядел ещё больше, чем в дыму. Кровь с него смыли, волосы он собрал в узел на затылке, и стало видно лицо: тяжёлая нижняя челюсть, перебитый когда-то нос, глаза очень светлые, серо-стеклянные, из тех, которые на любом освещении кажутся пустыми. Через левую бровь и вниз, к скуле, шёл старый шрам, аккуратный, заживший белой ниткой.

Три раны на плече и боку никуда не делись. Он их даже не перевязал. Просто натянул поверх рубаху, и рубаха в двух местах присохла.

— Тебе нужно сесть, — сказала я. — Это займёт немного времени.

Он не двинулся.

Я подождала. Люди обычно не выдерживают паузу и начинают говорить. Он выдержал спокойно, как выдерживают камни.

В доме было тихо. Пахло дымом, влажной шерстью, кровью и подгоревшим зерном. Гуннар спал на боку под моей повязкой и дышал ровно, обеими половинами груди, и я слушала это дыхание с удовольствием, которого никому не могла бы объяснить.

— Ты не боишься, — сказал Ульф.

Голос у него оказался ниже, чем я думала, и тише.

— Тебя?

Он не ответил.

— У тебя кровь на боку идёт третьи сутки, — сказала я. — Мне интереснее это.

Он развернулся и вышел. Я посмотрела ему вслед, потом на Хельгу. Хельга сидела у огня и мяла в ступке какие-то сухие листья, и лицо у неё было такое, словно она только что выиграла спор, в котором не участвовала.

— Он не ходит к знахаркам, — сказала она.

— Тогда он придёт послезавтра, и я буду вырезать из него всё, что успеет загнить.

— Он не ходит к знахаркам, — повторила Хельга. — А сегодня стоял здесь половину вечера.

Асмунд умер около полуночи. Я узнала об этом по звуку: в дальнем доме заголосили, сначала одна женщина, потом несколько. Голосили правильно, длинно, на одной ноте, — у них это было отработано веками, как у нас отработана панихида.

Я вышла на воздух. Снаружи стоял мороз, и небо расчистилось. Над фьордом висели звёзды, крупные, чужие, и в чёрной воде отражались так же крупно. Скалы по обе стороны залива были только чернотой без деталей, и между ними лежала вода, до того гладкая, что казалась льдом. Горелые балки ещё дышали теплом и потрескивали. Где-то далеко, в горах, коротко пролаяла лиса.

Я стояла и считала.

Восемь раненых. Двое умерли до того, как я до них дошла. Один — потому что я не бог. Пятеро живы, и четверо из них будут жить, если раны не загниют, а вот загниют они или нет — это решится через три дня, и решать буду не я, а то, чего здесь никто не видит.

По моим меркам — плохой день. Очень плохой. Три трупа, из них два предотвратимых.

По их меркам — я, кажется, только что сделала что-то невозможное.

Дверь скрипнула. Хельга вышла, накинув на плечи шкуру, и встала рядом, глядя на воду. От неё пахло травами и дымом.

— Ты сказала, что он умрёт к ночи, — сказала она. — Он умер к ночи.

— Я бы предпочла ошибиться.

— Все слышали, как ты сказала. И как Гуннар дышит, тоже все слышат. — Она помолчала. — Завтра тебя позовут к другим. К тем, кто не ранен. К больным. Будь готова.

— Хорошо.

Хельга повернулась ко мне. В темноте её лица почти не было видно, только светлое пятно и блеск глаз, но голос у неё изменился, стал ниже и суше, и в нём пропало всё то деревенское, что было днём.

— Сигрид боялась крови, — сказала она. — Всю жизнь. Она отворачивалась, когда резали свинью. Она не могла вправить палец. Я знала её с того дня, когда её принесли из дома матери, и я мыла её мать перед погребением, и я знаю, как Сигрид держит нож, как она заплетает косу и с какой ноги она встаёт.

Я молчала.

— Ты не Сигрид, — сказала Хельга.

Глава 3. Хельга

— Ты не Сигрид, — сказала Хельга.

Я перебрала в уме три ответа и все три забраковала. Отрицать бесполезно: эта женщина знает тело, в котором я хожу, лучше, чем я. Придумывать сложное — глупо, сложное разваливается на второй день. Оставалось третье, самое неприятное, к которому я обычно прихожу только когда всё остальное закончилось.