Кристина Соль – Лекарка для берсерка (страница 2)

Я вставила в разрез палец и прошла тупо через межрёберные мышцы, чувствуя, как ткань подаётся и расходится, а потом лопается тонкая плёнка.

Из раны с шипением пошёл воздух. Это очень характерный звук. Долгий, злой, как из проколотой камеры, и он длился секунды три, а может, четыре. Вместе с воздухом брызнула розовая пена и села мне на предплечье.

Мужчина сделал вдох.

Настоящий, полный, глубокий, первый за много минут. Вены на его шее опали. Правая половина груди пошла вниз и снова вверх. Серое с губ уходило на глазах, вползал нормальный человеческий цвет, и он вдохнул ещё раз, и ещё, и заплакал — не от боли, а от того, что дышит.

Я держала палец в ране, потому что если убрать, всё вернётся, и надо было ставить клапан.

— Полотно, — сказала я. — Сейчас.

Старуха вложила мне в руку кусок ткани раньше, чем я договорила. Не идеально чистый. Идеальных здесь нет.

Я сложила его в четыре слоя, оставила один край свободным и прижала так, чтобы на выдохе воздух выходил, а на вдохе ткань присасывалась и закрывала. Примитивно. Работало ещё в прошлом веке, работало на войне, работало сейчас. Потом придумаю лучше. Потом — это через час, если будет час.

И только тут я услышала тишину. На берегу перестали выть. Женщины стояли, повернувшись ко мне. Старик, который смотрел на воду, теперь смотрел на меня. Подростки подошли ближе, чем следовало, и один держал в руках топор, забыв, что держит.

Все видели.

Что именно они видели, я представляла плохо. С их стороны это выглядело так: знахарка Сигрид взяла нож, вскрыла умирающему грудь, из груди зашипело — и умирающий сел дышать. Ни одного объяснения в их картине мира под это не подходило. Кроме одного.

Пожилая женщина рядом со мной медленно села на пятки. Губы у неё шевелились.

— Хельга, — сказал кто-то из женщин негромко. — Хельга, что она сделала?

Хельга. Запомнила.

— Она выпустила из него смерть, — ответила Хельга.

Ну, в общем, да. Формулировка неточная, механизм описан неверно, но клинически результат тот же. Я решила, что спорить с этим определением не буду ни сегодня, ни, вероятно, никогда.

— Он будет жить? — спросила женщина.

— Если рана не загниёт, — сказала я. — Мне нужен кипяток. Я просила давно.

Кто-то побежал. Наконец-то. Я осталась сидеть на снегу, придерживая повязку, и мысленно раскладывала остальных: восемь на земле, один точно мёртв, ещё двое, судя по позам, тоже, у одного плечо и много крови на снегу — это следующий, у кого-то нога вывернута под неправильным углом, это подождёт, это вообще может ждать сутки. Работы на всю ночь, если мне дадут воду, свет и людей, которые будут делать что говорят, а не то что положено делать в подобных случаях по мнению своей покойной бабушки.

Спина ныла в незнакомом месте. Тело было чужое, младше моего лет на шесть и слабее в плечах. Колени промокли насквозь и уже не чувствовались.

Я подняла голову, чтобы найти взглядом того, с плечом, — и увидела его. Он стоял в проёме между двумя длинными домами, там, где дым от горящей крыши прижимало к земле, и потому он был как в мутной воде. Огромный. Не высокий, а именно огромный, с той шириной кости, при которой человек занимает больше места, чем ему по природе положено. Рыжеватые волосы слиплись от крови, чужой или своей — по цвету не разберёшь. Руки опущены, в правой топор, и топор он держал так, как держат забытую вещь.

По левому плечу и по боку у него шли три тёмных потёка, и с локтя на снег капало.

Он не двигался. И он не смотрел на человека, которого я только что вскрыла ножом, — на такое смотрят все, всегда, это сильнее любого воспитания.

Он смотрел на мои руки.

Глава 2. Пациенты

Кипяток принесли через четверть часа, и это была первая победа за день.

Ведро было чугунное, тяжёлое, вода в нём ещё колыхалась и парила. Тащила его девчонка лет четырнадцати, тонкая, с красными от холода запястьями, и по дороге расплескала треть, и очень боялась, что за это будет.

— Хорошо, — сказала я. — Ставь. Теперь неси второе. И потом ещё, и не останавливайся до темноты.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сказал глупость слишком уверенным тоном. Я и правда сказала глупость с их точки зрения. Вода в этих местах — это либо питьё, либо варево, и на неё тратят дрова, а дрова зимой считают поштучно.

— Иди, — сказала Хельга у меня за плечом.

Девчонка ушла бегом. Хельга села на корточки напротив меня, по другую сторону от Гуннара — так звали того, кого я вскрыла. Имя мне сказали трижды, разные люди, с разной интонацией, и я поняла, что Гуннар в этой деревне человек известный.

— Ты просишь воду, — сказала Хельга. — Много воды. Зачем?

Затем, что каждая вторая смерть здесь наступает не в момент удара, а через пять дней после него, в тепле и на соломе, от того, что в рану попало то, чего никто не видит и во что никто не верит. Затем, что я не могу дать им ни одного нормального средства, у меня нет ничего, кроме кипятка, чистой ткани и собственных рук, и я собираюсь выжать из этих трёх вещей всё, что они могут дать.

Всё это я в уме сформулировала за секунду и вслух не сказала ни слова из этого.

— Грязь в ране убивает медленно, — сказала я. — Медленнее, чем меч. Поэтому её не боятся. Зря.

— Мы промываем пивом.

— Пиво тоже пойдёт. Крепкое, не свежее. Но сначала кипяток и чистое полотно.

Хельга подумала.

— Раньше ты говорила иначе.

Вот оно. Первая мина, и я на неё наступила на пятнадцатой минуте знакомства.

— Раньше я много чего говорила, — ответила я и занялась завязками на плече Гуннара, чтобы не смотреть ей в лицо.

Легенду надо было строить прямо сейчас, из подручного материала, и материал у меня был ровно один: эта женщина уже сказала при всех, что я выпустила из человека смерть. Люди объясняют себе непонятное первым объяснением, которое им дали. Я решила его не трогать. Дальше проверю, что тут вообще принято считать нормальным, и подгоню себя под это, насколько смогу.

— Мне снилось, — сказала я. — Пока я болела. Мне показали, как правильно.

Хельга ничего не ответила. Дым от крыши шёл теперь ровнее, огонь внутри дома дожирал последнее. Небо над фьордом было плоское, серо-белое, без единого просвета, и по такому небу невозможно понять, сколько сейчас времени. По ощущениям — раннее утро, но ощущения у меня были от человека, который четыре часа назад завтракал в аэропорту.

Я взяла нож, ополоснула его в кипятке, подержала в воде дольше, чем требовалось для вида, и пошла работать.

Раненых было восемь.

Двое умерли, пока я занималась Гуннаром, — те самые, чьи позы мне не понравились издалека. Одного я даже осмотрела: рубленая рана бедра, кровь ушла в снег широким чёрным веером, и веер этот был размером с половину стола. Артерия. Тут не помогло бы ничего, кроме жгута в первые две минуты, а жгута в этой деревне никто не наложил, потому что никто не знает, что так можно.

Научу.

Осталось шестеро.

Первым я взяла плечо — мужика лет сорока по имени Стейн, с рассечённой дельтовидной. Рана широкая, но чистая, кость цела, сосуды не задеты. Я промыла её кипячёной водой, остывшей до терпимой, потом крепким пивом, потом снова водой, и всё это время он матерился, и это тоже было понятно без словаря.

— Шить будем, — сказала я.

— Чем?

— Тем, чем вы чините паруса.

Хельга принесла мне иглу и нить из сухожилия. Игла была толстая, кривая, для кожи и парусины, но конец у неё оказался неожиданно приличный. Я прокипятила и то и другое, положила на чистое полотно, и стала шить.

Стейн орал.

Он не орал, когда его рубили. Он не орал, когда я лила ему в рану пиво. Он заорал, когда игла вошла в кожу, и орал он с той чистой, беспримесной обидой, с какой орут дети.

Викинги не боятся смерти. Иглы — боятся. Профессиональное наблюдение.

Шов вышел ровный, восемь стежков, узлы по краям. Я оставила в нижнем углу открытое место, чтобы было куда уходить сукровице, — если зашить наглухо, через три дня получишь мешок с гноем и мёртвого мужика на пятый.

— Всё, — сказала я. — Не мочи, не расчёсывай, не прикладывай навоз.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Хельга посмотрела на меня иначе.

— Никто не прикладывает навоз, — сказала она.

— Прикладывают. Не тебе говорю, ему говорю.

Стейн отвёл глаза. Второй, третий, четвёртый пошли легче: резаная кисть, рубленое предплечье, сломанное предплечье со смещением, которое я вправила, пока его держали двое, и зашинировала двумя дощечками от расколотого весла. Я работала руками Сигрид и постепенно к ним привыкала. Пальцы были короче моих и хуже слушались на мелких движениях, зато хватка оказалась крепче: эта женщина всю жизнь что-то толкла, мяла и выжимала.

Люди подходили и смотрели. Сначала стояли далеко. Потом ближе. Потом стали подавать: полотно, воду, чей-то нож, чей-то пояс. Никто мне не помогал по-настоящему, кроме Хельги, но никто и не мешал, а в первый день это уже много.

Кроме одного человека. Хускарл, широкий, в кольчуге, с седеющей бородой и лицом, на котором навсегда застыло выражение брезгливого терпения. Он подошёл, когда я вправляла предплечье, постоял, посмотрел, как я двумя пальцами прощупываю кость через кожу, и сплюнул в снег.