Кристина Соль – Лекарка для берсерка (страница 5)

— Что?

— После боя. Голова болит, шум, свет режет глаза? Помнишь всё или кусками?

Долгая пауза. За стеной трещало в очаге, кто-то во сне забормотал.

— Кусками, — сказал он.

— Сколько это длится?

— День. Иногда два.

— Тошнит?

— Иногда.

Я кивнула и не стала объяснять, что услышала. У меня в голове уже складывалась картинка, и картинка была нехорошая: повторные удары по голове, годами, без единого дня нормального восстановления. Плюс то состояние, в которое он входит и которое я пока видела только с чужих слов.

— В следующий раз приходишь в тот же день, — сказала я. — Не через три.

— Зачем?

— Затем, что мне проще зашить тебя, чем потом объяснять деревне, почему их берсерк умер от царапины.

Он натянул рубаху через голову, поморщился на движении и встал. У двери остановился.

— Ты правда не боишься, — сказал он. Не вопрос.

— Нет.

— Почему?

Я подумала.

— Потому что ты сидел двадцать минут неподвижно, пока я резала тебя ножом, — сказала я. — Люди, которые так умеют, обычно не бросаются без причины.

Он ничего не ответил и вышел. Хельга, которая всё это время была в доме и делала вид, что перебирает травы, поставила ступку на стол громче, чем требовалось.

— Скажи это ещё кому-нибудь в деревне, — сказала она. — Хоть кому.

— Что именно?

— Что ты его не боишься.

Я не успела спросить зачем. Снаружи, от воды, ударил рог.

Один длинный звук, потом два коротких. Я не знала сигналов, но Хельга дёрнулась и уронила ступку, и по этому всё стало понятно быстрее любого словаря.

Деревня просыпалась мгновенно. Хлопали двери, кто-то бежал, кто-то тащил детей внутрь, лаяли собаки. Между домами замелькали факелы. Я вышла и пошла к берегу вместе со всеми, потому что стоять в доме и не знать было хуже.

Корабль был один.

Он стоял у самой кромки — длинный, чёрный, с задранным носом, и на носу горел фонарь. Вёсла подняты. С борта на снег сошли трое, и один шёл впереди, без шлема, с непокрытой головой, и держал руки на виду.

Люди расступались. Из толпы вперёд вышли двое: Халвдан и молодой мужчина в хорошем плаще, с золотым обручем на шее, лет двадцати пяти, с лицом человека, который очень старается выглядеть старше. Ярл Сигурд, поняла я.

Ульф встал слева, в двух шагах от меня, и я даже не заметила, когда он там оказался.

Гонец остановился, не доходя.

— Я говорю словами ярла Торкеля, — сказал он громко, на всю пристань. — Ярл Торкель говорит: он взял то, что взял, и это была малость. Он говорит: до полной луны вы отдадите ему серебро, скот и половину зерна, и он оставит вам жизнь и это место. — Гонец сделал паузу и добавил уже без всякого выражения, как читают заученное: — Если до полной луны серебра не будет, он придёт со всеми кораблями. И тогда здесь не останется ни домов, ни имён.

Тишина стояла такая, что было слышно, как о борт корабля плещет вода.

— И ещё, — сказал гонец. — Ярл Торкель слышал, что в этой деревне появилась женщина, которая выпускает из людей смерть. Он велел на неё посмотреть.

И поднял фонарь.

Глава 4. Тинг

Фонарь он поднял высоко, на вытянутой руке, и свет пошёл по лицам — по Халвдану, по ярлу, по женщинам за их спинами — и остановился на мне.

Я стояла и смотрела в ответ. Ничего умнее в тот момент придумать было нельзя. Отвернуться — значит признать, что боишься; шагнуть назад — то же самое; сказать что-нибудь — ещё хуже, потому что я не знала, чего здесь стоит слово женщины при чужих. Поэтому я просто стояла, дала себя рассмотреть и в свою очередь рассматривала гонца.

Ему было лет сорок. Хорошо кормлен, кожа чистая, зубы, судя по всему, целы — по местным меркам это уже сообщение: у Торкеля люди сыты. Левое веко чуть опущено, старый рубец у виска. Дышал он спокойно, руки держал открыто.

— Она? — спросил гонец, не оборачиваясь к ярлу.

— Она, — сказал кто-то из толпы.

Гонец рассматривал меня ещё несколько секунд, потом опустил фонарь.

— Худая, — сказал он. — И молодая. Я передам.

Ульф слева от меня переступил с ноги на ногу. Ничего больше — просто перенёс вес. Но гонец скользнул по нему глазами, и что-то в его лице изменилось, и он стал говорить быстрее.

— До полной луны, — повторил он. — Двенадцать ночей.

И они ушли на корабль, и корабль отвалил в темноту, и вёсла ударили по воде ровно, в один такт, — их было тридцать пар, я посчитала, потому что считать легче, чем думать.

Тинг назначили на утро.

Ночь я не спала снова. Ходила по домам и делала то, что вообще-то надо было сделать в первый день, если бы у меня был первый день: пересчитывала.

В горячей точке первое, что ты узнаёшь, приняв точку под себя, — сколько у тебя коек, сколько крови, сколько рук. Не сколько врагов. Врагов ты всё равно не контролируешь.

Здесь у меня не было ни коек, ни крови, ни рук, поэтому я считала людей.

Двор за двором, дом за домом, с Хельгой, которая шла впереди и объясняла, зачем мы пришли, а объясняла она примерно так: «Она смотрит, кого боги оставили целым». Формулировка была вольная, зато никто не спорил.

К рассвету у меня получилось следующее. Мужчин, способных стоять в строю прямо сейчас: одиннадцать. Из них двое старше пятидесяти, один хромает с прошлой зимы, один — Халвдан, и его я записала отдельно, потому что человек, который меня ненавидит, всё равно остаётся боевой единицей.

Раненых, которых можно вернуть в строй: пятеро. Стейн — рука зашита, через неделю сможет держать щит, меч пока нет. Хравн — предплечье в шине, месяц минимум, и это если срослось ровно. Гуннар — тут я не знала. Человек с дырой в груди, которую я четыре дня назад заткнула тряпкой. Ещё двое с рублеными ногами, оба ходячие, оба нагноятся, если я недосмотрю.

Подростков от четырнадцати: девять. Женщин, которые смогут работать в бою — таскать воду, оттаскивать раненых, подавать: около тридцати.

И берсерк. Итого — если очень постараться и если ничего не загниёт — двадцать один боеспособный мужчина через двенадцать дней.

У Торкеля, по словам гонца, «все корабли». Один корабль — тридцать пар вёсел. Даже если у него четыре корабля и половина команды остаётся при судах, это сотня.

Сто на двадцать один. Я сидела на пороге, смотрела на светлеющий фьорд и думала о том, что арифметика — самая честная наука на свете и самая неприятная.

Небо над водой становилось из чёрного зелёным, потом серым. Дальний берег проступал полосами: снег, чёрный лес, снова снег. Над одной из скал уже кружили две птицы, и мне не хотелось знать, что они там нашли.

Тинг собрался на утоптанной площадке между большим домом и берегом, там, где в землю были вкопаны камни по кругу.

Пришли все. Мужчины стояли внутри круга, женщины — снаружи, но близко, и никто их не отгонял. Дети сидели на крышах. Я стояла с Хельгой, с внешней стороны, у самого камня.

Ярл Сигурд сел на широкий чурбак, застеленный шкурой. Плащ у него был дорогой, застёжка золотая, а руки он держал сцепленными и держал их слишком крепко.

Рядом с ним встал старик. Высокий, прямой, с длинной седой бородой, аккуратно расчёсанной надвое. Лицо доброе. Именно это я и отметила первым делом: у него было очень доброе лицо, из тех, к которым тянутся дети и старухи. Он положил ярлу руку на плечо, коротко и по-отечески, и ярл от этого прикосновения заметно расслабился.

— Эрик, — сказала Хельга мне на ухо. — Советник. Он был при отце Сигурда. И при его деде.

Говорили долго. Я слушала внимательно и половину не понимала — не слов, а того, что за словами. Здесь была своя очерёдность: кто говорит первым, кто может перебить, кто должен молчать. Люди вставали, произносили длинные фразы с оборотами, которые явно были формулами, кланялись камню и садились.

Смысл сводился к двум вариантам. Первым говорил Эрик.

Говорил он хорошо. Спокойно, тепло, с паузами, и слушали его лучше, чем ярла. Смысл: серебро есть в казне, зерна хватит до весны с трудом, но хватит, скот жалко, однако скот наживное. Торкель жаден, но он купец в душе, а купец, который однажды взял выкуп, вернётся за вторым, и вот тогда придётся думать. Но это будет через год. А сейчас деревня похоронила семерых и не может позволить себе похоронить ещё сто.