Кристина Соль – Долг травницы (страница 2)

Я поставила сундук на землю и обошла дом кругом.

Ставни глухие, изнутри забраны на клин. Одно стекло в верхнем окошке треснуло, но не выпало. Крыша целая. Крыльцо просело с левого края, доска нижней ступени пружинила под ногой. С задней стороны — крохотный двор в три шага, поросший прошлогодним бурьяном по пояс, и в углу двора сарайчик с провалившимся скатом. Через дыру в скате было видно ржавое ведро.

Три года.

Я стояла и считала. Не деньги. Работу. Печь наверняка не топлена три зимы, и её сначала надо просушивать в четыре захода, иначе треснет. Полки будут в мышином помёте. Всё, что оставалось в лавке из сырья, испорчено, весь товар придётся выносить и жечь. Вода — где-то колодец, надо найти. Дрова — покупать, и покупать сейчас, потому что к осени они дорожают.

И на всё это у меня было четырнадцать марок.

Я села на сундук, сняла шапку и подставила голову ветру с реки. Он был холодный и пах смолой.

Из соседнего дома вышла женщина, посмотрела на меня, ушла обратно и, кажется, кому-то что-то сказала. Через недолгое время в конце переулка появился мальчишка, дошёл до середины, изучил меня внимательно и убежал.

Я досидела до того, что замёрзли ноги, и пошла на площадь.

В цеховом доме пахло совсем не так, как в столичной палате. Здесь пахло печкой, воском и рыбой — где-то в задних комнатах у них варилась уха, и запах перебивал всё остальное. В первой комнате за конторкой сидел старик и вписывал что-то в книгу, шевеля губами.

— Мне нужен старший цеха, — сказала я.

Старик поднял голову.

— Мастер Хольт в лесу до вечера. Сплав ставят.

— Я подожду.

— Ждите, — сказал он и вернулся к книге. Потом всё-таки посмотрел ещё раз. — Вы травница?

— Аста Верейн.

— А-а, — протянул он и почему-то тоже вписал что-то в книгу.

Я прождала до сумерек. Сидела на лавке у стены, и за это время в цеховой дом заходили пять или шесть человек, и каждый на меня смотрел, и никто не спросил, кто я. Значит, уже знали. Городок узнал про меня быстрее, чем я про городок.

Дан Хольт вошёл, когда за окном стало сине.

Он был крупный, тяжёлый, в мокрой до колен одежде, и вода стекала с него на пол. Волосы на висках седые, а лицо не старое, из тех лиц, которые рано тяжелеют. Он снял рукавицы, бросил их на конторку и только тогда посмотрел на меня.

Смотрел он долго.

— Верейн, — сказал он. Не вопросом.

Я встала.

— Аста Верейн. У меня предписание цеховой палаты, отработка по месту. Мне нужен ключ от лавки.

Он вытер лицо ладонью.

— Бумагу.

Я подала. Он взял её сухими пальцами, отошёл к лампе и прочитал целиком, сверху донизу, не пропуская, чего в столице не делал никто. Читал он медленно и один раз вернулся глазами к началу.

— Восемьсот, — сказал он. — По двести к сроку.

— Да.

— Здесь?

— Так написано.

Он положил бумагу на конторку и посмотрел на меня опять, тем же долгим взглядом, и в нём не было ни любопытства, ни сочувствия. Было что-то другое, чему я тогда не нашла названия. Позже нашла. Он смотрел, как смотрят на телегу, которую придётся разгружать самому, потому что больше некому.

— Ключ у меня, — сказал он. — Печать снимать по описи, опись составляется при старшем цеха, старший цеха занят до конца сплава.

— Сколько идёт сплав?

— Сколько надо, столько и идёт.

Он сказал это ровно, и я не поняла, много это или мало, и он объяснять не собирался.

— Мастер Хольт, — сказала я. — У меня четыре срока в году. Первый через одиннадцать недель. Каждый день, который я не работаю, я не зарабатываю.

— Знаю, как считать.

— Тогда вы понимаете, что...

— Госпожа Верейн. — Он взял с конторки рукавицы и стал их выжимать, одну за другой, глядя на свои руки. — Эту лавку опечатывал я. Своей рукой. Три года назад, тоже по бумаге из столицы, где всё было очень складно написано. До вас тут сидел человек, который приехал с такой же бумагой, полгода торговал не пойми чем, набрал у половины городка в долг и уехал по большой воде. Мне потом эти долги разбирать.

Он положил рукавицы. Вода с них капала на пол.

— Мне не нужно, чтобы вы старались, — сказал он. — Мне нужно, чтобы вы не навредили. Это разные вещи, и первая меня не касается.

Я стояла и молчала. Он ждал, что я начну доказывать. Я это видела: он приготовился слушать про то, что я не такая, что со мной поступили несправедливо, что мне очень нужно. Он приготовился и заранее не поверил.

— Опись когда? — спросила я.

Он поднял брови.

— Что?

— Опись, — повторила я. — Когда вы сможете. Мне нужен день, чтобы знать, с чего начинать.

Он помолчал. Взял бумагу, свернул и подал мне обратно.

— Послезавтра утром. — И, когда я уже дошла до двери, добавил: — Ночевать где будете?

— Не знаю ещё.

— У Марты. Постоялый двор через площадь, угловой. Скажете, что от цеха, — она за угол берёт втрое, если не сказать.

Я вышла на крыльцо. Дождя не было, небо расчистилось, и над лесом за рекой стояла холодная зелёная полоса. Пахло смолой и водой.

Я дошла до переулка, в темноте нашла свой сундук — он так и стоял у крыльца, и никто его не тронул, — и постояла ещё немного перед запечатанной дверью.

Отработаю и уеду, подумала я.

Тогда я в это верила.

Глава 2. Ключ

Постоялый двор Марты стоял на углу площади — единственное в Ольховом Броде заведение, где после темноты горел свет.

Марта оказалась широкой женщиной лет пятидесяти, с руками прачки и голосом, которым удобно перекрикивать реку. Она выслушала про цех, посмотрела на мой сундук, посмотрела на меня и назвала цену за угол — три медяка в день с похлёбкой.

— Мастер Хольт сказал, что вы берёте втрое, если не сказать от цеха.

— Мастер Хольт много чего говорит, — ответила Марта без всякого смущения. — Три медяка. Печку топлю до полуночи, после не проси. Комната наверху, стена холодная, спи от неё подальше.

Комната оказалась не комнатой, а отгородкой под скатом крыши, где можно было выпрямиться в одном месте, у самой двери. Я поставила сундук, села на койку и первый раз за четыре дня оказалась в тепле.

Внизу гудели голоса. Сплавщики ужинали.

Я спустилась, потому что похлёбка входила в три медяка, а я собиралась выбирать из этих трёх медяков всё до последней капли. За длинным столом сидело человек десять, и когда я села с краю, разговор не прекратился, только стал вполовину тише.

Марта поставила передо мной миску.

— Значит, травница, — сказала она громко, на весь зал. — В ту лавку?

— В ту.