Кристина Соль – Долг травницы (страница 4)

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна в пустой лавке со связкой ключей в руке.

Первое, что я сделала, — вымыла пол.

Не потому, что это было самое нужное. Нужнее было съездить за сырьём, найти дрова дешевле, залатать сарай. Но у меня не было ни денег на сырьё, ни договорённости о дровах, ни досок на сарай, а вода в колодце была бесплатная, и ведро нашлось в сарае, ржавое, но с целым дном.

Я мыла с полудня до темноты. Вынесла из задней комнаты золу, отскребла плиту, сняла с полок всё, что осталось, вымыла доски по одной. Помёт, паутина, мышиные гнёзда в углу под прилавком — там я нашла свитое из тряпок и бумаги, и бумага оказалась обрывками старой книги записей мастера Ленна, и почерк у него был круглый, ученический.

К темноте пол был мокрый и чистый, и лавка пахла водой и деревом.

Я разложила свои вещи. Ступку и весы — на прилавок. Склянки — на нижнюю полку, все тридцать, в ряд. Перегонный колпак — на стол в задней комнате. Остатки сырья из корзины — на верхнюю полку, и они заняли на ней угол в две ладони.

Потом достала из сундука вывеску.

Доска была тяжёлая, тёмная, и резной ольховый лист по краю в темноте не читался, только прощупывался. Я подержала её на весу и поставила к стене за прилавком, лицом внутрь.

Вешать было рано. Вешать было нечего.

Затопила печь малым огнём, как он сказал. Печь потянула не сразу, сначала дым пошёл в комнату, и я стояла с открытой дверью и слезящимися глазами и думала, что это очень подходящий конец дня.

Потом тяга взялась, и в трубе загудело.

Я сидела на лежанке в задней комнате, у открытой дверцы, и грела руки. За стеной было тихо. Городок ложился рано.

В дверь лавки постучали.

Не в переднюю, а сзади, во дворовую, и стучали негромко, костяшками, три раза и потом ещё два. Так стучат, когда не хотят, чтобы услышали соседи.

Я взяла лампу и открыла.

На крыльце стояла женщина в накинутом на голову платке. Молодая, лет двадцати с небольшим. Она оглянулась на переулок, прежде чем заговорить, и голос у неё был очень тихий.

— Вы травница?

— Я.

— Мне сказали, вы приехали. — Она сглотнула. — Мне нужно. Сегодня. Я заплачу.

— Заходите.

Она не двинулась.

— Мне только надо, чтобы никто не знал, — сказала она. — В цеховую книгу не пишите.

Глава 3. Первый заказ

Я впустила её и закрыла дверь.

Она вошла в заднюю комнату, встала у печи и не села, хотя я показала на лежанку. Платок сняла не сразу. Под платком оказалось круглое молодое лицо и коса, уложенная короной, — так здесь укладывали замужние.

— Меня зовут Лея, — сказала она. — Лея Кряж.

Кряж. Тот самый, у которого дрова дорогие, смотря кому.

— Свёкор?

— Муж. — Она посмотрела на дверь. — Он не знает, что я тут.

Я поставила лампу на стол, чтобы свет шёл снизу и она не стояла лицом к огню. Так людям легче говорить.

— Что у вас?

Она молчала долго, и я не торопила. За три года в столичной лавке я выучила, что первые слова у человека всегда не те, ради которых он пришёл, и если дать ему помолчать, он иногда доберётся до настоящих сам.

— Третий год, — сказала она наконец. — Мы третий год женаты.

И всё. Больше ничего не сказала, потому что для неё этого было достаточно, и она была права — для неё этого было достаточно.

— Детей нет, — сказала я.

Она кивнула.

— Свекровь говорит, что во мне порча. — Голос у неё стал ровный и быстрый, как у человека, который повторяет заученное. — Она водила меня к одной, за реку. Та жгла что-то и говорила, что снимет. Второй раз брала уже полторы марки. Ничего не сняло.

— А муж?

Лея опустила глаза.

— Муж молчит. Он не злой. Он просто молчит, и от этого хуже.

Я села на край лежанки и стала думать.

Думать было о чём, и совсем не о травах. У меня на верхней полке лежало сырья на две ладони. Ни одного из тех корней, которыми в столице я вела такие случаи, у меня не было и в ближайшие недели не предвиделось. И даже будь они — я не умела делать то, чего от меня ждали. От меня ждали чуда, а дар не чудо: он показывает, куда идти, и не идёт за тебя.

И была цеховая книга, которая лежала на прилавке за стеной, чистая, с одной записью на первой странице: день, когда я приняла лавку.

— Лея, — сказала я. — Я скажу вам сейчас две вещи, и обе вам не понравятся.

Она подобралась.

— Первая. Никакой порчи в вас нет. Я не знаю, что жгла та женщина за рекой, но полторы марки она взяла ни за что.

— Вы даже не смотрели.

— Дайте руку.

В ученицы меня взяли не за прилежание. Меня взяли за руки.

Это не редкость и не чудо — в любом городе на сотню найдётся один, у кого руки говорят. Возьмёшь человека за запястье и знаешь, чего в нём недостаёт: не название, не хворь, а направление, как знаешь стороной ладони, где в стене тепло, а где дует. Дальше дар молчит. Что положить, сколько держать на огне и в котором часу срезать — этому учатся руками и годами, и дар тут не помощник, он только показывает, куда идти. Наставница говорила, что дар — это половина ученика и ни одной десятой мастера.

Лея подала руку не сразу и не ту. Я взяла левую, повыше запястья, и держала, пока не сошёл счёт до двадцати.

У Леи под пальцами было пусто.

Это трудно объяснить тому, у кого руки не говорят. Когда в человеке сидит настоящая беда, её слышно как сквозняк: тянет в одну сторону, и чем ближе, тем холоднее. У Леи не тянуло никуда. Ровное тёплое тело двадцати с небольшим лет, и одно только место, где сквозило по-настоящему, — не там, где она думала. Выше. За грудиной, где у людей сидит бессонница и страх.

— Я смотрела с той минуты, как вы вошли, — сказала я и отпустила её руку. — И теперь послушала. В вас пусто, Лея. Внутри вас нет ничего, что надо снимать.

Она смотрела на меня и не верила.

— Вторая вещь хуже, — сказала я. — Детей не бывает не только по женской причине. Бывает и по мужской. Об этом не говорят, но это так же часто, как обратное.

Вот тут она отшатнулась. По-настоящему, на полшага назад, к печке.

— Он здоровый, — сказала она. — Он лес валит.

— Я знаю, что он здоровый. Это разные вещи.

— Вы не смеете такое.

— Не смею, — согласилась я. — И всё же сказала.

Она стояла у печи, красная, и я видела, как в ней это ворочается: три года ей объясняли, что она порченая, и три года она в это вкладывалась — травами, поездками за реку, полутора марками, молчанием мужа. А тут приезжая говорит, что, может быть, всё это время дело было не в ней.

Такое не принимают за один вечер. Иногда не принимают никогда.

— Что мне делать, — сказала она наконец. Не вопросом.