Кристина Соль – Долг травницы (страница 3)

— И надолго?

— На год с лишним.

Кто-то в конце стола хмыкнул. Марта уперла кулаки в бока.

— С лишним, — повторила она с удовольствием. — Слыхали? Она на год с лишним. А до того у нас был мастер Ленн, тот тоже собирался на год.

— Мастер Ленн собирался на два, — сказал сплавщик у окна.

— Мастер Ленн собирался на сколько спросишь, — отрезала Марта.

Я ела похлёбку и молчала. Похлёбка была хорошая, с крупой и салом, и куда лучше того, что я ела в дороге. Про мастера Ленна я узнала за этот вечер больше, чем хотела: что он торговал настойкой от ломоты, от которой у кузнеца Йорда неделю шла кровь носом, что он брал у половины городка вперёд, что уехал по большой воде, не расплатившись с Мартой за два месяца, и что Марта до сих пор помнит сумму до медяка.

Никто не спросил, кто я и откуда. Спрашивать не надо было — они уже решили, кто я. Я была мастер Ленн, приехавший второй раз.

Наверху я легла и долго слушала, как внизу двигают лавки. Стена и вправду была холодная.

Следующий день я потратила на городок.

Обошла его весь, от сплавных навесов до кладбища на бугре, и заняло это меньше двух часов. Нашла колодец — общий, на площади, второй за кузней. Нашла, где продают дрова: у мужика по прозвищу Кряж, который на мой вопрос о цене посмотрел куда-то мимо и сказал, что дрова нынче дорогие. Я спросила насколько дорогие. Он сказал, что смотря кому.

Это было первое, чему меня научил Ольховый Брод: здесь цена зависит не от товара, а от того, свой ты или нет.

Я вернулась к лавке и обошла её ещё раз, теперь при свете. Днём она выглядела хуже. Стену со стороны переулка вело: нижние венцы просели, и между брёвнами в двух местах вылезла пакля. Крыша держалась, это главное. Труба стояла прямо, и на ней был колпак — значит, дождём печь заливало не всё это время.

Я села на нижнюю ступеньку крыльца и стала считать заново.

Четырнадцать марок. Дрова — марка, если по-божески, и две, если Кряж решит, что я чужая. Стекло в верхнее окно, гвозди, дёготь на нижние венцы. Сырьё. Сырьё стоило больше всего остального вместе, и без него лавка была не лавкой, а сараем с полками.

Одиннадцать недель до первого срока. Двести марок.

Я сидела и раскладывала эти двести на медяки, а медяки на дни, и всякий раз выходило одно и то же: чтобы взять двести, мне надо продавать каждый день, а чтобы продавать каждый день, надо иметь что продавать, а чтобы иметь что продавать, нужны деньги, которых у меня четырнадцать.

Мимо прошла женщина с ведром, посмотрела на меня и ускорила шаг.

Утром Дан Хольт пришёл к лавке раньше меня.

Он стоял у крыльца с кожаной сумкой через плечо, и на этот раз одежда на нём была сухая. Со мной он не поздоровался, только кивнул и достал из сумки книгу описи, чернильницу с крышкой на винте и связку ключей.

— Печать смотрите, — сказал он.

— Что смотреть?

— Целость. Потом не говорите, что вскрыта была до вас.

Я подошла и посмотрела. Сургуч сидел ровно, холст не надорван, гвозди на месте.

— Целая.

Он сорвал холст одним движением, и сургуч раскрошился в пыль.

Замок открылся не сразу — он провернул ключ в обе стороны несколько раз, потом ударил в дверь плечом, и она подалась внутрь с длинным сухим треском.

Из лавки пахнуло.

Пахло пылью, мышами, старым деревом и очень слабо — чем-то травяным, дальним, что держится в стенах, когда в доме много лет что-то сушили. Этот последний запах был единственным хорошим за неделю.

Дан вошёл первым, открыл ставню изнутри, и в лавке стало серо и видно.

Комната была шагов в семь на пять. Прилавок вдоль левой стены, тяжёлый, из плахи, с одной подломленной ножкой, подпёртой поленом. Полки от пола до потолка по трём стенам, и на полках стояло всё, что оставил мастер Ленн: склянки, короба, связки, мешочки. Всё это было в мышином помёте, а половина мешочков прогрызена, и то, что в них было, лежало горками по полкам и по полу.

За прилавком дверь в заднюю комнату. Там печь, стол, лежанка, и там же — вторая дверь во двор.

Печь была большая, с плитой и с сушильным ярусом наверху. Хорошая печь, и поставлена правильно: ярус выведен на полуночную сторону. Травы сохнут на ночном воздухе иначе, чем на дневном, — днём из них уходит вода, а ночью остаётся то, ради чего их берут, и всякий, кто ставил травничью печь, знает, куда её разворачивать. Я подошла и заглянула в топку. Внутри было полно золы и остатков чего-то, что жгли последним.

— Опись, — сказал Дан за спиной.

Он поставил чернильницу на прилавок, открыл книгу и начал.

Опись заняла три часа. Он перечислял вслух и записывал, я подтверждала, и это был самый подробный разговор, который у нас с ним состоялся за первую неделю. Прилавок один, повреждённый. Полки — по стенам, доски частью гнилые, отмечено. Печь с плитой, состояние на глаз исправное, отмечено, что проверить нельзя. Стекло верхнее с трещиной. Ступень нижняя. Сарай во дворе — крыша обрушена, отмечено.

Товар, оставшийся от прежнего съёмщика, — к списанию.

Он произнёс это и посмотрел на меня.

— Выносить и жечь. Всё. При мне.

— Я хотела посмотреть, что там.

— Не будете.

— Мастер Хольт, часть этого может быть цела. Сухой корень в глухом коробе лежит десять лет и не портится, если...

— Госпожа Верейн. — Он положил перо. — Я не знаю, что мастер Ленн держал на этих полках. Вы не знаете. Никто не знает. И если завтра кто-нибудь в этом городке купит у вас склянку, а в склянке окажется наследство мастера Ленна, разбирать буду я. Выносим и жжём.

Он был прав. Я это понимала с той секунды, как открыла первый короб, и злилась только потому, что там действительно нашлось бы годное сырьё на несколько марок, а марок у меня было четырнадцать.

Мы выносили до полудня. Я таскала короба во двор, он рубил в бурьяне место под костёр. Горело плохо, всё отсырело за три года, дым шёл белый и стелился по двору, и я стояла в этом дыму и смотрела, как жгут то, что мне было нужно.

Соседи выходили смотреть. Двое или трое. Стояли у забора, наблюдали за костром и переговаривались, и я знала, о чём.

Когда прогорело, Дан вернулся в лавку, дописал последнюю строку и развернул книгу ко мне.

— Читайте.

Я взяла книгу.

— Всю, — сказал он. — Сверху донизу. И не подписывайте, пока не прочтёте.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел ровно, без выражения, и я не поняла, знает он мою историю целиком или просто говорит это всем. Спрашивать не стала.

Я прочла опись от первой строки до последней. Дважды. Нашла одну неточность — он записал полки как повреждённые целиком, а две были совсем новые, из свежей доски, их явно ставил Ленн.

— Здесь две доски хорошие, — сказала я. — Если запишете все как гнилые, при съезде с меня спросят за новые.

Он посмотрел на полки, потом на меня и переписал строку.

— Верно, — сказал он.

Это было единственное слово одобрения, которое я получила за первый месяц.

Потом он положил на прилавок ключ.

— Правила. Слушайте один раз. Торговать можно с восхода до темноты, ночью только по надобности. Что продаёте, записываете в книгу: день, товар, кому, за сколько. Книгу проверяю раз в неделю по средам. Цены не выше цеховых, они на доске в цеховом доме. Сырьё берёте у тех, кто в цехе состоит, и записываете, у кого. За себя вперёд не берёте — ни медяка, ни у кого, ни под какое слово.

— Совсем?

— Совсем. Это отдельным пунктом в вашем предписании, посмотрите. — Он застегнул сумку. — Взяли вперёд — я закрываю лавку в тот же день.

— Из-за мастера Ленна.

— Из-за мастера Ленна, — согласился он. — Вам не повезло с предшественником, госпожа Верейн. Мне тоже.

Он дошёл до двери и остановился.

— Печь три зимы не топлена. Будете сушить — топите малым огнём и не гоните. Четыре дня, не меньше.