Кристина Соль – Чужая при дворе императрицы (страница 4)

А приходить они будут — я в этом не сомневалась. Восьмого числа Лин Юэ услышала за дверью что-то, чего не должна была. Двенадцатого её похоронили бы. Меня спасло только то, что я приехала слишком быстро и заняла место раньше, чем оно освободилось окончательно.

Значит, вперёд.

— Ваше величество, — сказала я, — при государе Юаньхэ был случай с дозорным на восточной стене.

Кисть Тяньхуан осталась на подставке.

— Продолжай.

— Дозорный увидел с башни, что через реку идут не купцы. Он не спустился и не поднял тревогу — он остался стоять и досмотрел до конца, а потом пошёл вниз обычным шагом. Его после судили за медлительность. — Я держала взгляд на её воротнике, не выше. — Он ответил, что если бы побежал, на стене узнали бы все, включая тех, кто на реке.

— Его оправдали?

— Его повысили.

В зале сделалось очень тихо.

Я знала, что делаю. Я привела прецедент — не оправдание, не объяснение, а прецедент, и привела его так, как это делают в докладной записке: с именем правления, с обстоятельствами, с исходом. Так говорят чиновники высокого разряда. Так не говорит девушка, которая носит бумаги.

Тяньхуан молчала долго.

Потом произнесла — негромко, без выражения, просто пробуя на слух:

— Пёс лает раньше, чем видит.

Две строки. Первая половина, из старого свода наставлений; вторую половину знает всякий, кто вообще открывал эту книгу, и звучит она про то, что мудрый молчит и смотрит.

Она проверяла меня. Это была ловушка вежливого сорта: подхватишь готовое окончание — покажешь, что училась по учебнику для домашних девиц.

Я подняла глаза чуть выше, чем позволялось, и ответила другим:

— А сокол видит раньше, чем летит. Но кормят обоих с одной руки.

Мэй у столба не шевельнулась. Совсем. Так не шевелятся, когда очень хотят пошевелиться.

Строки были не из свода наставлений. Они были из позднего частного письма, которое цитировалось в одном-единственном комментарии, и цитировалось как пример дерзости, за которую автора отправили служить на границу.

Смысл в них был простой и наглый: и тот, кто предупреждает, и тот, кто действует, одинаково зависят от того, кто их кормит.

Я сказала императрице, что моя польза для неё зависит от того, как она со мной обойдётся.

Тяньхуан улыбнулась.

Улыбка вышла короткая и очень нехорошая, и в ней при этом было чистое, ничем не прикрытое удовольствие человека, которому наконец подали что-то, чего он не пробовал.

— Мэй, — сказала она, не поворачивая головы. — Ты слышала?

— Слышала, ваше величество.

— Откуда это?

— Из письма, — ответила Мэй ровным голосом. — Автора выслали.

— Куда?

— На северную заставу.

— Значит, дожил. — Тяньхуан снова взяла кисть. — Оттуда возвращались.

Она обмакнула её, и провела по бумаге, и заговорила уже совсем другим тоном — деловым, будничным, тоном человека, который закончил одно дело и начал следующее:

— Через месяц экзамены. Списки допущенных сводят в Палате обрядов, и сводят их дурно: у меня третий год одни и те же ошибки в одних и тех же уездах. Ты умеешь читать перечни?

— Умею, ваше величество.

— Будешь читать. Сверять уездные списки со столичными и подавать расхождения Мэй. — Кисть не остановилась. — Каждый день. Молча.

— Да, ваше величество.

— И, Лин Юэ.

Я замерла.

— Дозорного с восточной стены, — сказала Тяньхуан, глядя в бумагу, — через год всё-таки казнили. За то, что он и во второй раз никуда не побежал.

Из зала я вышла на своих ногах и до поворота галереи держалась прилично.

За поворотом остановилась и постояла, положив ладонь на столб.

Меня трясло. Не сильно — мелко, в кистях, той дрожью, которая приходит с опозданием и не спрашивает разрешения. Я смотрела на свои чужие пальцы и понимала, что только что получила должность.

Даже не должность: мне только что выдали доступ.

Уездные списки допущенных к экзаменам. Все имена, все уезды, все рекомендатели. Каждый день. Своими руками.

Я двенадцать лет писала о фальсификации на кэцзюй по трём косвенным упоминаниям и одной таблице, восстановленной наполовину. Теперь мне выдали исходники.

Это было настолько щедро, что становилось страшно. Императрица не раздаёт доступ к спискам младшим дамам, которые удачно ответили на цитату. Императрица кладёт приманку и смотрит, кто к ней подойдёт.

Я не была уверена, кем в этой схеме назначена — охотником или приманкой.

Галерея выходила во внутренний сад, и я пошла по ней, потому что стоять на месте было хуже.

Сад после дождя стоял голый и мокрый. Сливовые деревья ещё не зацвели, только набухли, и на чёрных ветках сидели тугие тёмные почки, и с них капало. Между камнями лежал старый снег — серыми клиньями с северной стороны, там, куда не доставало солнце. Пруд был затянут тонкой коркой, и корка эта у берега подтаяла и отошла, и по чёрной воде плавали прошлогодние листья.

Пахло мокрой корой и дымом. Где-то за стеной кричала птица, однообразно, с равными промежутками.

Я шла и складывала в голове то, что успела получить, и получалось немного.

Императрица знает о разговоре восьмого числа. Императрица знает, что Лин Юэ шла мимо. Императрица не сказала, о чём был разговор, — и это значит либо что она не знает, либо что проверяет, знаю ли я.

Советница Мэй узнала цитату из частного письма трёхсотлетней давности за половину вдоха.

И где-то в этом дворце ходит человек, который уверен, что напугал младшую даму достаточно, чтобы она молчала.

— Госпожа роняет рукав в воду.

Я остановилась.

Он стоял у поворота галереи, там, где она уходила к восточным воротам, и стоял, судя по всему, уже некоторое время.

Первое, что я отметила, — рост. Он был выше всех, кого я сегодня видела, на полголовы, и стоял в этом чужом росте спокойно, без той сутулости, которую высокие люди приобретают, живя среди невысоких.

Второе — одежда. Одет он был по-здешнему, и одет правильно: покрой, цвет, длина, посадка пояса. Ошибок не было ни одной.

Именно это и выдавало. Местные носят своё небрежно. Так безупречно одеваются только те, кому одежда — иностранный язык, выученный до совершенства.

Волосы тёмные, вьющиеся, убраны под шапку не полностью. Кожа смуглее. Разрез глаз другой, скулы другие, нос другой. Лет сорок пять или около.

Мой рукав действительно свисал через перила, и нижний край его лежал в подтаявшей луже на плитах.

Я подобрала рукав.

— Благодарю.

— Не за что. — Он говорил чисто, почти без выговора, и вот это «почти» было слышно ровно настолько, чтобы напоминать о себе. — Шёлк такого крашения линяет с края. Через день пошло бы пятно, а пятно на рукаве младшей дамы — это разговор с кастеляншей.

Я посмотрела на него.