Кристина Соль – Чужая при дворе императрицы (страница 5)

Он смотрел на меня.

И взгляд у него был не такой, как у Тяньхуан. Императрица смотрела на страницу. Этот смотрел на опись: сколько стоит, откуда привезено, в каком состоянии и почему оно оказалось здесь, а не там, где ему положено быть.

Он оценивал меня. Открыто, спокойно, не скрываясь, — и, судя по лицу, результат оценки его чем-то не устраивал.

Дело было не в том, что я плоха: у него не сходились цифры.

Память Лин Юэ подала: посол западных земель. Три года при дворе. Держится в стороне, приглашается всюду.

Имени память не дала. Лин Юэ, похоже, никогда не имела повода его произносить.

— Вы стоите здесь, — сказала я, — с того момента, как я вышла.

Он усмехнулся.

— Я стою здесь потому, что отсюда виден восточный двор. Через восточный двор проходят повозки. Мне интересны повозки. — Он чуть развёл руки. — Скучное занятие для человека при дворе, но у меня скучная должность.

— И много прошло повозок?

— Ни одной. — Он опустил руки. — Зато из зала вышла младшая дама, которую вызывали одну. Это дороже повозки.

Я поняла, что мне следует поклониться и уйти.

Я поняла также, что стою и не ухожу.

— Кайран, — сказал он. — Посол торгового дома западных земель. Мне следовало назваться раньше, но вы бы тогда не ответили.

— Почему?

— Потому что вам сегодня уже задавали вопросы, — сказал он. — И вы на них отвечали. Это видно по плечам.

Он поклонился — по-здешнему, безупречно, — и пошёл в сторону восточных ворот, и на повороте не оглянулся, и вот это отсутствие оглядки было хуже всего.

Я стояла с мокрым рукавом в саду, где ещё не зацвела слива, и очень отчётливо понимала, что за один день меня прочитали дважды.

Императрица прочитала мою речь.

Этот прочитал мои плечи.

Мэй нашла меня в переходе, у самой лестницы западного крыла.

Она не подошла — она просто оказалась рядом, идя в том же направлении, на полшага сзади, и заговорила, глядя вперёд.

— Списки будете брать у второго писца, — сказала она. — Не у первого. Первый спрашивает, зачем.

— Хорошо.

— Расхождения выписывайте на отдельный лист. Не помечайте в самих списках. Никогда.

— Хорошо.

Мы поднялись на четыре ступени.

— Вы хорошо ответили, — сказала Мэй. — Про сокола.

— Благодарю.

— Это была не похвала.

Ступени под ногами были стёртые, с прогибом посередине, и я подумала о том, сколько поколений придворных дам надо, чтобы продавить камень.

— В ваши годы, — сказала Мэй, — при дворе не знают частных писем трёхсотлетней давности. В ваши годы при дворе не знают, что дозорного казнили на второй раз. Я знаю, потому что тридцать лет читаю то, что мне не полагается. Вы — не знаю почему.

Она остановилась на площадке.

Я остановилась тоже.

— Мне безразлично, — сказала она, глядя мне в лицо, и голос у неё не изменился ни на волос. — Я служу не вам и не вашим тайнам. Я служу ей. Но раз уж вы теперь ходите к спискам, вам следует знать одну вещь, и я скажу её один раз.

Внизу, под лестницей, кто-то прошёл, и шаги удалились.

— Восьмого числа Лин Юэ шла через северный переход, — сказала Мэй. — Девятого её нашли на полу в её комнате. Лекарь написал — жар.

— Я знаю, — сказала я. — Я лежала три дня.

— Вы лежали три дня, — согласилась Мэй. — А чашу с вечерним отваром вам приносили из общей кухни. И приносила её не ваша служанка, потому что вашу в тот вечер отослали за бельём.

Я стояла и молчала.

— В этом дворце от жара не умирают за одну ночь, — сказала советница Мэй. — Умирают от того, что пьют.

Глава 3. Карта двора

Вечерний отвар мне принесли в час собаки, как и все предыдущие вечера.

Я знала об этом за полчаса, потому что сидела у окна и слушала. За полчаса в западном крыле происходит немного: сначала гасят фонари в дальнем конце галереи, потом идут за водой, потом кто-то из младших дам смеётся у лестницы, потом наступает та часть вечера, когда все уже у себя, а спать ещё рано.

Именно в эту часть и приносят отвары.

Чашу поставили на подставку, поклонились и вышли. Служанка была не моя — моя, Пин, вернулась с бельём только к ночи, — и это повторялось третий вечер подряд, и я третий вечер подряд делала вид, что не замечаю.

Отвар был тёмный, густой, с горчинкой. Пах корой и чем-то сладким поверх.

Я взяла чашу, поднесла к губам и наклонила её так, чтобы жидкость дошла до края и остановилась.

Потом отставила и стала ждать.

Через некоторое время я вылила отвар в горшок со сливовым деревцем, которое стояло у меня в углу и уже дважды за эти дни получило свою порцию.

Деревце пока держалось. Меня это тревожило больше, чем успокаивало: если бы оно начало сохнуть, я бы хоть что-то знала.

Так что я села за низкий столик, придвинула лампу и занялась единственным делом, которое умела делать хорошо.

Я стала составлять карту.

Записывать было нельзя.

Это я поняла в первый же вечер, и поняла не из осторожности, а из профессионального опыта: за двенадцать лет я перечитала достаточно материалов следствий, чтобы знать, чем заканчиваются найденные при обыске бумаги. Ничем хорошим они не заканчиваются никогда — даже если в них написана чистая правда, особенно если в них написана чистая правда.

Значит, карта должна была лежать в голове.

Я использовала то, чему меня научили на первом курсе и что я потом двенадцать лет применяла к экзаменационным билетам, к спискам литературы и к именам византийских чиновников: раскладывала знание по помещениям.

Дворец подходил идеально. Я знала его планировку по «Запискам» лучше, чем по собственным ногам.

Восточный двор я отдала кланам. Там, у ворот, поставила старый род Чжао — четыре поколения при дворе, всё потеряли на реформе экзаменов, ненавидят её открыто и оттого неопасны. Дальше, у навеса, — род Пэй, потерявший меньше и молчащий больше. Под навесом, там, где сохли свитки, я разместила род Хань, у которого дочь в императорской свите и который поэтому не может себе позволить громких мнений.

Северный переход я отдала чиновникам. Тем самым, отобранным на экзаменах, поднявшимся из ниоткуда, обязанным ей всем. Их было много, и они делились на два сорта: тех, кто помнит, откуда пришёл, и тех, кто уже забыл.

Западное крыло я оставила себе.

А зал совета отдала Вэй Чжуну.

Он стоял там один, посреди пустого зала моей памяти, сухой и прямой, с опущенным левым веком, и я расставляла вокруг него то, что знала.

Знала я много и знала невесело.

Вэй Чжун не был бунтовщиком. Бунтовщика при дворе видно за квартал, и с бунтовщиком просто. Вэй Чжун тридцать лет служил государству и служил безупречно, и в «Записках» приводились три его доклада, из которых один я в своё время разбирала на семинаре как образец административной мысли.