Кристина Соль – Чужая при дворе императрицы (страница 6)

Он искренне полагал, что женщина не может править. Не из злобы, не из корысти — из порядка вещей. Так же искренне, как я полагала, что вода мокрая.

С такими людьми нельзя договориться, потому что им нечего предложить. Им уже всё дано: они правы.

К заговору он придёт не сразу. По «Запискам» — к концу этого года, и придёт медленно, аккуратно, собирая по одному, и каждому будет казаться, что это его собственная мысль.

А закончится всё через год с небольшим, и закончится успешно.

Я сидела над остывающей лампой, смотрела в тёмное окно и второй вечер подряд упиралась в одно и то же место.

Я знаю, чем это кончится. Это моё преимущество.

И это же значит, что я знаю, чем это кончится.

Второй писец Палаты обрядов оказался человеком лет сорока, с землистым лицом и той особой сутулостью, которую даёт не возраст, а стол.

Мэй была права: он не спросил, зачем.

Он вообще ничего не спросил. Выслушал, кивнул, ушёл вглубь и вернулся с двумя связками, и на лице у него было написано облегчение человека, у которого забрали часть работы.

— Уездные за прошлый месяц и за позапрошлый, — сказал он. — Столичные сводные — вон там, их не выношу, смотрите на месте.

Палата размещалась в длинном низком здании с окнами по одной стороне. Пахло тушью, клеем и мышами. Вдоль стены стояли стеллажи, и на стеллажах лежали связки, и связки были уложены не по годам, а по уездам, что означало, что человек, который их укладывал, думал головой.

Я села к окну, развязала первую связку и на два часа перестала существовать.

Это было хорошо. Это было первое за неделю занятие, в котором я чувствовала себя на своём месте, и я даже забыла, что нахожусь в чужом теле в несуществующем царстве. Списки — они и есть списки. Имя, уезд, возраст, имя рекомендателя, отметка о допуске.

Расхождения полезли сразу, и первые были скучные: писарские ошибки, разночтения в написании имён, один уезд, приславший сводку на месяц позже и потому не попавший в столичный перечень.

Я выписывала их на отдельный лист, как велела Мэй.

А потом наткнулась на уезд Цинъян.

В уездном списке значилось сорок два допущенных. В столичном сводном от того же уезда — тридцать восемь.

Четырёх не было.

Я проверила ещё раз. Потом сверила почерк на уездном свитке — один и тот же, ровный, без правок. Потом посмотрела на четверых выпавших.

Все четверо — без родового имени, которое что-нибудь значило бы. Рекомендатели — уездные, мелкие.

То есть выпали именно те, кому кэцзюй и открывали. Те, кто пришёл ниоткуда.

Я положила кисть и посмотрела в окно.

За окном шёл мелкий дождь, косой, и по двору Палаты бежал мальчишка-посыльный, прикрывая голову доской, и доска ему не помогала.

Четверо из одного уезда. За месяц.

В «Записках» о фальсификации на экзаменах говорилось глухо, задним числом и без цифр — как о том, что вскрылось много позже и уже никого не спасло. Я всегда считала это место слабым: слишком общо, ни одной проверяемой детали, явная вставка позднего редактора.

Сейчас у меня в руках лежала проверяемая деталь. Их было четыре, и у них были имена.

— Госпожа Лин Юэ.

Я подняла голову.

В дверях стоял человек в тёмно-синем, и на поясе у него была бляха, которую память Лин Юэ опознала мгновенно и с почтением.

Советник Ло Цзянь. Глава Палаты обрядов.

Я встала и поклонилась.

Он не ответил на поклон.

Вот это меня и озадачило прежде всего, потому что не ответить на поклон младшей даме, состоящей при поручении императрицы, — это не пренебрежение. Это заявление.

— Вам выданы уездные списки, — сказал он.

— По распоряжению её величества, советник.

— Мне известно.

Он прошёл вдоль стола, посмотрел на разложенные свитки, на мой лист с выписками, и я порадовалась, что писала расхождения кратко и без пометок на самих списках.

— Столичные сводные, — сказал он, — вы будете смотреть в присутствии писца. Уездные — не выносить. Работать здесь, в часы Палаты.

— Прежде мне было позволено…

— Прежде вам ничего не было позволено, — сказал Ло Цзянь. — Вам это только что определили. Мною.

Он поднял глаза.

Ему было под шестьдесят, лицо круглое, мягкое, из тех лиц, которые с возрастом делаются добродушными помимо воли хозяина. Глаза к этому лицу не подходили.

Он смотрел на меня с открытой, ничем не прикрытой неприязнью. Не с подозрением — с неприязнью, личной и застарелой, той, которую нельзя завести за неделю.

— Вы отсутствовали три дня, — сказал он. — Жар?

— Жар, советник.

— Бывает. — Он повернулся к двери. — В Палате бумаг много. Люди в ней иногда портятся от пыли.

И вышел.

Я стояла над столом, и по спине у меня шёл холод, и холод этот не имел никакого отношения к сквозняку.

Потому что советник Ло Цзянь в «Записках» упоминался четырежды.

Четырежды — и все четыре раза как человек, державшийся в стороне. Ни к кому не примкнул. Пережил всё. Умер на седьмом году, дома, в своей постели, и племянник получил после него должность.

Образцовый нейтралитет. Я его даже приводила в пример, когда объясняла студентам, что в описываемую эпоху выживали не самые смелые.

Человек, у которого нет ни одной причины меня ненавидеть, только что дал мне понять, что ненавидит.

Одно из двух. Либо мой источник врал.

Либо здесь уже что-то пошло не так — и пошло до того, как я сюда попала.

Обе возможности были плохие. Вторая была хуже.

Дождь к вечеру перестал, но небо не разошлось, и от этого сумерки наступили раньше срока.

Я шла обратно через восточный двор, потому что западный переход перекрыли на починку, и на середине двора меня догнал голос.

— Уезд Цинъян.

Я остановилась.

Кайран стоял у повозки — настоящей, гружёной, с рогожей поверх тюков, — и разговаривал с возчиком, и вид у него был самый деловой. Возчик, услышав, что хозяин отвлёкся, тут же начал развязывать узел с той медлительностью, с какой люди тянут время.

— Простите?

— Я сказал: уезд Цинъян. — Кайран отошёл от повозки. — Вы вышли из Палаты обрядов и всю дорогу до середины двора смотрели в землю. Люди смотрят в землю, когда считают.

— Люди смотрят в землю, когда мокро.

— Мокро было и утром. Утром вы смотрели на крыши.