Кристина Соль – Чужая при дворе императрицы (страница 3)

— Сейчас.

И вот тогда — не при виде гравюры, не при виде города, а именно тогда — во мне наконец сдвинулась та последняя деталь, которую я весь день держала в стороне.

В «Записках о дворе Тяньхуан» имя Лин Юэ встречалось один раз.

В четвёртом году Нефритового Дракона. В перечне придворных дам, умерших до начала весенних экзаменов.

Я сама сверяла этот перечень. Я сама писала на полях, что он, скорее всего, вставлен позднее, для придания достоверности.

Я расправила рукава, сложила руки — левая поверх правой, большие пальцы внутрь — и пошла за распорядителем.

Глава 2. Тяньхуан

Идти пришлось далеко.

Мы прошли западный двор, потом переход, потом ещё один двор, где под навесом сушились на растяжках свитки, и я успела отметить, что сушат их неправильно, слишком близко к жаровне, и что через год эта бумага пойдёт волной. Потом были ворота, и у ворот стояли двое, и они не смотрели на нас, и от того, как именно они не смотрели, у меня похолодели пальцы.

Распорядитель шёл ровно, не оглядываясь. Я шла за ним и работала.

Работать было чем. Императрица Тяньхуан занимала в «Записках» больше места, чем все остальные вместе, и при этом оставалась в них дырой — из тех дыр, которые чем подробнее описываешь, тем меньше понимаешь.

Я знала о ней всё, что можно знать о человеке из документов. Взошла в пятьдесят пять — в тот возраст, в котором другие подают о покое. Взошла не по крови: она была вдовой государя, второй женой, матерью двух умерших сыновей, и когда род пресёкся, оказалось, что из живых один только она знает, как устроено делопроизводство. Её посадили на два года, чтобы разобрать бумаги. Она осталась. Правит лично, без регента, без соправителя, без мужчины при себе, и это единственное, чего ей не простили. Сломала систему назначений по рождению и заменила её экзаменами. Казнила двоих из тех, кто помогал ей взойти. Троих из тех, кто пытался помешать, помиловала и приблизила.

Про её характер во всех источниках писали одно и то же слово, и слово это было — «непроницаема».

Про её характер во всех источниках писали одно и то же слово, потому что все источники переписывали друг у друга. Это я тоже знала.

Так что к дверям я подошла, имея в голове идеальный портрет человека, о котором не знала ничего.

— Здесь, — сказал распорядитель.

Створки развели изнутри.

Первым было тепло.

Тепло и запах — не сандал, что-то тяжелее, с горчинкой, из низких курильниц по обе стороны от входа. Пол был застелен циновками поверх дощатого настила, и настил под циновками отзывался на шаг мягко, глухо.

Зал шёл вглубь. Не вширь — вглубь, четырьмя рядами столбов, и столбы были покрыты чёрным лаком, и на чёрном шла роспись киноварью, та же, что на балках у меня в комнате, только сделанная рукой на порядок дороже.

В дальнем конце окна выходили на юг, и там висел белый февральский свет, и на фоне этого света всё, что находилось перед ним, читалось силуэтом.

Я опустила глаза на положенную высоту и пошла вперёд, отсчитывая шаги.

Что я собиралась делать, я не знала.

Это ощущение было для меня новым и крайне неприятным. Всю сознательную жизнь я приходила на любое обсуждение, зная материал лучше всех присутствующих. Сейчас я тоже знала материал лучше всех присутствующих — и это ничем мне не помогало, потому что материал сидел в двадцати шагах от меня и был жив.

— Ближе.

Голос был низкий для женского, ровный, без нажима.

Я подошла ближе и опустилась на колени так, как это умело тело Лин Юэ, и лоб к сложенным рукам, и всё это заняло одно движение, и я мысленно поблагодарила покойницу за годы тренировки.

— Подними голову.

Я подняла.

Тяньхуан сидела не на возвышении. Она сидела на низкой платформе у окна, боком к свету, и перед ней стоял столик с бумагами, и в руке у неё была кисть, которую она не отложила.

Ей было за шестьдесят. Лицо широковатое, крепкое, без той хрупкости, которую любят приписывать красавицам в романах. Волосы убраны просто. Ни одного украшения, кроме шпильки, и шпилька была деревянная.

Женщина, которая может позволить себе деревянную шпильку в зале, где у младшей дамы серебряная, — это заявление. Я оценила.

А потом она подняла глаза, и я поняла, почему все переписчики брали слово «непроницаема» друг у друга. Не из лени. Просто другого не было.

Она смотрела так, как смотрят на страницу.

— Ты болела, — сказала она.

— Три дня, ваше величество.

— Чем.

— Жаром. — Я сделала паузу ровно такой длины, какую могла себе позволить. — Лекарь называл причину. Я её не запомнила.

— Лекари всегда называют причину. — Кисть в её руке легла на подставку. — Это входит в стоимость.

Слева от платформы шевельнулась тень, и я увидела, что мы не одни.

Женщина стояла у второго столба — немолодая, прямая, в тёмном без узора. Волосы полностью седые, убраны туго. Она не поклонилась мне и не поздоровалась, и вообще держалась на правах предмета обстановки — того рода предметов, которые здесь стоят дольше, чем люди.

Память Лин Юэ дала имя мгновенно и вместе с именем — короткий, острый укол опаски.

Советница Мэй. Старшая придворная дама. Тридцать лет при дворе, пережившая двух правителей.

В «Записках» она упоминалась одиннадцать раз и ни разу — с оценкой. Просто присутствовала. Ни хвалы, ни хулы, ни выводов.

За двенадцать лет работы я усвоила: если человек тридцать лет при дворе и о нём нечего сказать — это не значит, что он никто. Это значит, что он очень хорошо работает.

— Восьмого числа, — сказала Тяньхуан, — ты относила бумаги в Палату обрядов.

Это был не вопрос, так что я промолчала.

— Ты шла через северный переход. Мимо кабинета, где в тот час сидели трое. — Она смотрела на меня и не мигала. — Дверь была приоткрыта.

Вот оно.

Внутри у меня всё сделалось очень тихим и очень ясным, как бывает перед защитой, когда оппонент открывает рот, и ты уже знаешь, что он спросит, и знаешь, что ответишь.

Я не знала, что там было сказано за той дверью. Память Лин Юэ этого не отдала — она отдала лестницу, поклон и запах курильниц, а разговор, из-за которого её убили, забрала с собой.

Зато я знала кое-что другое.

Я знала, что императрица не спрашивает о том, чего не знает сама.

— Дверь была приоткрыта, ваше величество, — сказала я.

— И?

— И я прошла мимо.

Тяньхуан чуть склонила голову набок.

— Быстро?

— Обыкновенно, — сказала я. — Быстро — заметно.

В зале ничего не изменилось. Только советница Мэй у второго столба переступила с ноги на ногу, и это был первый звук, который она издала.

— Младшая дама западного крыла, — медленно проговорила Тяньхуан, — рассуждает о том, что заметно, а что нет.

Ошибка.

Я сделала её меньше чем за пять вдохов после начала разговора и прекрасно это понимала. Лин Юэ так не говорила. Лин Юэ вообще, судя по всему, старалась не говорить.

Дальше следовало сделать одно из двух: испугаться и залепетать — или идти вперёд.

Испуганную младшую даму императрица отпустит и забудет. Забыть меня было бы спасением ровно до того дня, когда за мной придут те же люди, что пришли за прежней хозяйкой этого тела.