Кристина Соль – Чужая при дворе императрицы (страница 2)

К полудню я уже стояла.

Стоять было полезно по двум причинам. Первая: лёжа я думала, а думать пока не следовало, потому что каждая додуманная до конца мысль упиралась в стену. Вторая: младшая придворная дама, которая три дня пролежала в жару, а на четвёртый продолжает лежать, привлекает внимание. Внимания я хотела меньше всего.

Дождь кончился под утро. Я вышла в галерею и остановилась, потому что не выйти и не остановиться было невозможно.

Черепица блестела. Она шла вниз двумя маршами, тёмно-серая, вымытая, и по краю каждого ската вода ещё собиралась и падала — та самая, что я слышала. Двор внизу был вымощен серым камнем, и на камне стояли лужи, идеально плоские, и в каждой луже лежало небо.

Небо было низкое, белое, разъезжающееся. За ним, дальше, поднимался холодный февральский — второй лунный — воздух, и в этом воздухе стоял город.

Великий Лун лежал квадратами.

Я видела его сверху, с галереи второго яруса, и он был точно такой, каким я его чертила на семинарах: кварталы правильными прямоугольниками, улицы прямые, ворота на осях, барабанная башня слева, и над всем этим — дым. Тысячи очагов, поднимающих дым в неподвижное утро, так что над крышами стоял ровный сизый слой, и сквозь него дальние кварталы просвечивали как через кальку.

Я реконструировала эту планировку по описаниям. Мы спорили о ширине проспекта. Я говорила — переписчик преувеличил, столько не бывает.

Проспект был шире, чем в самой смелой моей реконструкции.

— Госпожа плохо себя чувствует?

Рядом стояла девушка примерно моего нового возраста, в таком же платье, но с двумя шпильками. На полступени выше по рангу и очень довольная этим обстоятельством.

Память Лин Юэ подала: Сяо Хэ. Не враг. Болтает.

Болтает — это было именно то, что мне требовалось.

— Голова, — сказала я. — Всё путается. Расскажи, что было, пока я лежала.

Сяо Хэ обрадовалась.

Дальше я четверть часа стояла у перил, смотрела на мокрые крыши и слушала, как мне бесплатно излагают положение дел при дворе. Экзамены через месяц, и в Великий Лун уже съезжаются, и на постоялых дворах в южных кварталах не осталось мест, и один из съехавшихся — сын лавочника, представляете, лавочника, — говорят, пишет так, что его читают вслух в чайных.

Кэцзюй. Экзамены, открытые для любого мужчины, независимо от рождения. Реформа, ради которой императрица переломила хребет половине старых родов.

— А кланы? — спросила я как можно ленивее.

— Ой, — сказала Сяо Хэ и понизила голос как раз настолько, чтобы это было слышно на весь двор. — Господин Вэй говорит, что при таком порядке скоро судьями станут сапожники.

Я не изменилась в лице. У меня было большое преимущество: я двенадцать лет читала про это лицо, и в источнике оно менялось только один раз, в самом конце.

— Господин Вэй много говорит, — сказала я.

— Господину Вэй можно.

Вот это была информация. Не про Вэя — про двор. При дворе, где женщина правит лично и беспощадно, есть человек, которому можно вслух.

Значит, у него за спиной стоит достаточно.

Я оттолкнулась от перил. Внизу, во дворе, слуга нёс через лужи жаровню на длинных ручках, и угли в ней дышали красным, и там, где он проходил, от мокрого камня поднимался пар.

Я подумала о том, что должна была бы сейчас плакать, кричать или искать способ проснуться.

Вместо этого я составляла список вопросов к источнику.

Похоже, из всех возможных попаданок мироздание выбрало самую скучную.

Обязанности нашлись сами.

К часу овцы за мной пришли — не за мной лично, а за всеми младшими дамами западного крыла, — и повели вниз, в переход между дворами, где полагалось стоять вдоль стены, пока проходит дневной совет. Стоять и не поднимать головы выше уровня чужого пояса.

Я стояла и не поднимала. Тело знало, как это делается, и делало само, и я была этому телу благодарна, потому что моё собственное внимание было занято другим.

Я считала шаги проходящих.

Их прошло много. Сначала младшие чины — быстро, мелко, суетливо. Потом пауза, заполненная запахом курильниц и шорохом. Потом пошли те, кто шёл медленно.

По этим я и работала. Обувь, край одеяния, цвет подкладки, посадка на ноге. Я могла бы назвать ранг каждого с точностью до ступени, и это было первое за всё утро, что доставило мне удовольствие.

А потом один остановился.

Он остановился прямо напротив нашего ряда — не передо мной, чуть левее, — и заговорил с кем-то невидимым мне о совершенно постороннем: о том, что мост через южный канал опять просел и что чинить его будут, как всегда, после того, как кто-нибудь утонет.

Голос был сухой, негромкий и очень приятный. Голос человека, который никогда не повышает тона, потому что ему незачем.

Я подняла глаза.

Я знала, что нельзя. Я сделала это до того, как решила.

Ему было около шестидесяти. Худой, прямой, с той сухой прямотой, которая у некоторых стариков заменяет здоровье. Борода узкая, редкая, ухоженная. Скулы высокие.

Левое веко опущено чуть ниже правого. Не уродство, не болезнь — особенность, из-за которой лицо у него всегда выглядело слегка усталым и слегка насмешливым одновременно.

На шее, у самой линии воротника, родинка.

Я знала это лицо.

Не встречала. Знала.

Фронтиспис ко второй части. Гравюра на дереве, поздняя, скверного качества, с подписью в четыре знака. Она воспроизводилась в двух изданиях, и во втором её обрезали по краю, и я в примечании ворчала, что при обрезке потеряли часть подписи.

Я смотрела на эту гравюру двенадцать лет.

Я писала, что человека, изображённого на ней, не существовало.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

Не с интересом. Так смотрят на предмет обстановки, который стоит не там, где стоял вчера, — короткое, механическое отмечание неправильности.

А потом он слегка наклонил голову. Не поклон. Обозначение поклона, которое старший делает младшему, когда хочет, чтобы младший это заметил.

И пошёл дальше.

Стена за моей спиной была холодная, и я очень хорошо чувствовала её лопатками, и вот это ощущение — холодный камень через два слоя шёлка — оказалось единственным, за что я могла держаться.

Мироздание, значит, ошиблось. Не рукопись была подделкой.

Подделкой были мои примечания.

Я стояла в переходе между дворами и с абсолютной, тошнотворной ясностью понимала, что́ у меня теперь есть.

У меня был весь этот двор. Целиком. Все родословные, все союзы, все предательства, все имена. Я знала, кто из проходивших мимо меня людей через год будет казнён, а кто получит должность, и знала, за счёт кого. Я знала, что заговор против императрицы уже собран и что он дозреет к концу этого года.

И я знала, чем он кончится, потому что в «Записках» это было изложено сухо, в двух строках, и я цитировала эти две строки в докладе, и мне тогда даже понравилось, как чисто автор компиляции обошёлся с трагическим материалом.

Заговор удался.

— Госпожа Лин Юэ.

Голос был мужской, высокий, ровно поставленный — распорядитель.

Ряд дам вдоль стены шевельнулся. Я почувствовала это боком: они все, до одной, повернули головы.

— Госпожа Лин Юэ, — повторил он, глядя куда-то поверх меня, как полагается. — Её величество ожидает вас.

Сяо Хэ рядом перестала дышать.

Младших придворных дам не вызывают к императрице. Их вообще не вызывают — их переставляют, как жаровни. Я знала это из памяти Лин Юэ, из того, как побелели лица вокруг, и ещё из одного места, о котором старалась не думать.

— Сейчас? — спросила я.