Кристина Скрипникова – Король для дроу (страница 9)

Это было тело, испещрённое старыми и новыми уродливыми шрамами.

Они были повсюду.

Длинный, неровный рубец, пересекавший живот от ребра до бедра — память о когтях тёмного тролля в Нижних Пещерах. Несколько коротких, глубоких отметин под левой грудью — удары кинжалом в ближнем бою, от которых меня спас только нагрудник. Переплетение тонких белых линий на руках и предплечьях — порезы от клинков, осколков, шипов. Широкий, грубый шрам на правом бедре — след от алебарды, едва не перерубившей кость. Даже на ногах, на бёдрах, на спине, которую я видела лишь в отражении, — везде и всюду.

Каждый — история. Каждый — цена.

Я закрыла глаза, не в силах больше смотреть. Но пальцы сами потянулись к коже. Я провела подушечками по выпуклым, неживым линиям на животе. Потом — по рваному краю под грудью. Касалась их медленно, будто читая шрифт Брайля, выжженный болью и сталью.

Этот — за удержание Западного тоннеля, когда пали все, кроме меня и Нарзога. Этот — за голову жреца-отступника, чья магия едва не выпотрошила меня.

А этот… этот — за то, чтобы доказать Матерям, что полукровка может быть вернее любой чистокровной дроу.

Они достались мне за верность. За верность моему народу. За верность Вишере.

За долг, который сейчас требует от меня не шрамов, а моего тела. Чистого, нетронутого, плодородного.

Горькая, удушающая волна поднялась из глубины. Глаза мои наполнились слезами, но я не позволила им пролиться.

Нельзя. Могут увидеть. Мою слабость.

Я открыла глаза. В тёмном обсидиане смотрело на меня существо с глазами, полными ярости и глухой, беспомощной боли. Существо в шрамах.

— Прекрасная невеста для врага, — прошептала я своему отражению, и голос сорвался на хриплый, беззвучный смешок.

Слеза.

Совсем маленькая, почти незаметная, но блестящая, как капля росы, скатилась по моей щеке. Она щекотнула кожу, оставив за собой горячий след.

Сердце в груди гулко, болезненно застучало, будто пытаясь вырваться из клетки рёбер.

Я испугалась.

Не боли, не гнева — а этой слабости. Этого прорыва ранимого сквозь все бронированные слои ярости и контроля.

Быстро, почти грубо, я стёрла её со щеки тыльной стороной ладони. Кожа стала влажной. Я подняла ладонь перед лицом, разглядывая крошечное, солёное пятнышко на ней. Потом сжала пальцы, растёрла эту каплю по коже, будто пытаясь уничтожить улику. Стирая след.

Развернулась от обсидианового щита, от своего израненного отражения.

На каменном выступе в стене, где лежали мягкие, тёмные подушки, покоился мой банный халат — простой, из плотной, впитывающей ткани, без украшений. Я подошла, взяла его в руки. Материя была прохладной и грубой под пальцами.

Накинула на плечи, и тяжёлые складки ткани упали, скрыв шрамы на теле. Запахнула края халата наглухо, один на другой, и туго, почти до боли, затянула пояс на талии.

Но внутри тишины покоев, под сенью халата, мысли не утихали. Как назойливые мухи, они продолжали ворочаться. Мысли о нём. О пленённом короле.

И слова Нарзога, его низкий, встревоженный голос, всплыли в памяти: «Этот светлый слишком спокоен для пленного… Он попался слишком легко.»

Но этого не может быть, — упрямо твердила я сама себе, обходя комнату. Никто ещё не нападал на нас повторно, тем более без своего короля. Это было бы безумием. Самоубийством.

Логика говорила одно.

Но в самом тёмном, потайном уголке сознания жила другая мысль. Она была как зуд между лопатками, когда за тобой следят.

А если он прав?

Мысль вертелась, набирая обороты, обрастая смутными образами. Слишком спокойный взгляд пленного. Отсутствие в его глазах животного ужаса или ярости, которые я привыкла видеть у пленников. Его… принятие.

Или это не мысль? Может, это предчувствие? Инстинкт выживания, что не раз спасал меня в бою, когда разум ещё не успел обработать угрозу, а тело уже двигалось, уворачивалось, наносило удар.

Я остановилась у стола, упёрлась ладонями в холодный камень. Закрыла глаза, пытаясь прислушаться. Не к звукам, а к тихому, настойчивому гулу тревоги, который заглушал даже стук собственного сердца.

Нарзог мог ошибаться. Он мог быть ослеплён ревностью и ненавистью к пленнику.

Но… он редко ошибался в таких вещах. Его чутьё на опасность было почти таким же острым, как моё.

Я открыла глаза.

Взгляд упал на дверь, за которой лежал весь город, тюрьма, и он — разгадка этой тревоги или её причина.

Проверить.

Нужно всё проверить самой. Не доверять докладам. Увидеть его. Прочитать в его глазах то, что он скрывает.

И это решение, пусть и рождённое из тревоги, принесло странное облегчение. Это было лучше, чем стоять здесь, в халате, прислушиваясь к призракам в собственной голове и вытирая с лица следы непозволительных слёз.

Решение созрело быстро, как нарыв, и требовало действия.

Я не стала переодеваться. Тяжёлый банный халат, запахнутый наглухо, был достаточной бронёй для этого визита. Волосы, вырвавшиеся из дневной укладки, я не стала убирать. Пусть видит то, что есть. Не принцессу на показ, а… того, кто пришёл с вопросами.

Коридоры казались длиннее и тише обычного. Факелы бросали на стены пляшущие тени, которые цеплялись за меня, будто пытаясь удержать. Я шла быстро, твёрдыми шагами, но внутри всё было сжато в тугой, тревожный комок. Мысли о Нарзоге, о его поцелуе, о словах сестры — всё это я отодвинула в самый дальний угол сознания. Сейчас нужна была только ясность. Только холодный расчёт.

Стражи у входа в тюремные галереи, увидев меня, выпрямились, но в их глазах мелькнуло удивление. Вид полуодетой принцессы в час, предназначенный для отдыха, явно не входил в их распорядок.

— Принцесса Алитра, — один из них, постарше, сделал почтительный полупоклон. — Мы не ожидали…

— Откройте, — прервала я его, не снижая темпа. Мой голос прозвучал ровно, без эмоций.

Они поспешно расступились, заскрежетали тяжёлые механизмы. Дверь из чёрного железа и твёрдой древесины отворилась, пропуская меня в царство сырости, тусклого света и тишины, нарушаемой лишь каплями воды и скрежетом шагов по камню.

Воздух здесь был другим. Спёртым, пахнущим плесенью, кровью, потом и отчаянием. Я прошла мимо камер, заполненных пленными эльфами, не глядя по сторонам. Моя цель была в самом конце.

И вот его камера.

Стражи у двери замерли, увидев меня. Я кивнула, давая знак отойти. Они отступили к стене, стараясь стать невидимыми.

Я подошла к решётке. Сначала не увидела его. Камера тонула в глубоких тенях. Потом — движение. Он сидел на каменном уступе, служившем лежанкой, прислонившись спиной к стене. Не спал.

Его светлые когда-то волосы, теперь же на них висели сосульками засохшей крови, тусклые в этом мраке, и бледная кожа казались призрачным пятном в темноте. Он смотрел прямо на меня. Как будто ждал.

— Король, — произнесла я, и моё слово повисло в сыром воздухе.

Он медленно поднялся. Но не сделал ни шага вперёд. Его взгляд был спокойным.

— Принцесса, — ответил он. Его голос был низким, усталым, но в нём не было ни страха, ни подобострастия. — Неожиданный визит. И в столь… неофициальном облачении. Надеюсь, вас ничто не тревожит?

В его тоне была лёгкая, едва уловимая насмешка. Он заметил мой халат, мои распущенные волосы.

— Меня тревожит многое, — сказала я прямо. Я подошла ближе к решётке, в полосу света от факела. Пусть видит моё лицо. — Например, твоё неестественное спокойствие. Ты в плену у тех, кого твой народ считает исчадиями ада. Ты в клетке. А смотришь так, будто сидишь в собственном тронном зале.

Он слегка склонил голову, будто рассматривая интересный экспонат.

— А как, по-вашему, должен смотреть пленный король? Рыдать? Униженно молить о пощаде? — он сделал паузу. — Это было бы бесполезно. А я не привык тратить силы на бесполезное.

— Или ты просто ждёшь, — выпалила я, и мои слова прозвучали резче, чем я планировала. — Ждёшь, когда твои люди придут за тобой. Когда эта камера станет ловушкой не для тебя, а для нас.

В его глазах, таких светлых и чужих в этом подземном мраке, что-то мелькнуло. Не страх. Не подтверждение. Скорее… интерес.

— Интересная теория, — произнёс он медленно. — Рискованная для вашего народа. Напасть сюда снова, без своего предводителя… Это было бы отчаянным шагом. Глупым.

— Но не невозможным, — парировала я. — Особенно если этот предводитель сам этого хочет. Если он — приманка.

Мы смотрели друг на друга сквозь железные прутья. Тишина вокруг сгущалась. Я ловила каждое движение его лица, каждый оттенок в голосе, пытаясь найти слабину, подтверждение своим опасениям или их опровержение.

— Вы пришли сюда не для того, чтобы задавать вопросы, принцесса, — наконец сказал он, и его голос стал тише, интимнее, будто он делился секретом. — Вы пришли, потому что боитесь. Не за город. Не за свой народ. Вы боитесь за себя. За то, что вас заставили сделать. И ищете во мне врага, потому что с врагом всё просто. Его можно ненавидеть. Его можно убить. С ним не нужно… исполнять пророчества.

Его слова вонзились в самое сердце моей тревоги, обнажив её истинную, уродливую суть. Он был прав. Ужасно прав. Моя подозрительность, всё это была попыткой найти внешнюю угрозу, чтобы отвлечься от внутреннего кошмара.

Он сделал шаг вперёд. Его тело, слишком огромное и грозное даже за решёткой, веяло опасностью. Я отступила на шаг. Надеюсь, страх, пробежавший по моему телу, не показался на моём лице. Я встала так, что свет факела теперь не падал на меня.