Кристина Пак – Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 – Весна 1962 (страница 5)

Она внимательно смотрела на меня. На губах не было свойственной ей насмешливой улыбки, в глазах не было лукавства, которое обыкновенно указывало на то, что она заготавливает для меня очередную морально-интеллектуальную ловушку. Ее лицо приняло серьезное выражение, а ее задумчиво-печальный взор с каким-то особым проникновением впивался в меня. В ту ночь я впервые почувствовал, что она не просто слушает, но и стремится меня понять. И на какое-то мгновение, мне даже показалось, что она… любит меня! И по-настоящему дорожит мной. Это ощущение было особенно странным.

– Твоя книга – это попытка интерпретировать нечто, что произошло с тобой в прошлом? – Спросила она. – Почему ты решил писать от первого лица? Как много тебя в главном герое?

– Есть нечто особое в том, чтобы писать от первого лица, – Ответил я, – Ты словно срастаешься с героем, лучше понимаешь его поступки, чувства и мотивацию, а следовательно, его лучше понимает и читатель. Ни один герой не становится тебе так дорог, как тот, которого ты писал от первого лица. Бедность, жизнь без отца и ощущение собственной беспомощности перед данностями жизни – это то, что я делю с Рэем.

– Какую мысль ты хотел донести в своем произведении?

– Как я писал в сопроводительном письме издательствам, цель моей работы – разобраться в фундаментальном вопросе философии, поставленном Альбером Камю: «стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить?». Но, откровенно говоря, это лишь «красноречивая» формулировка. Если признаться честно, я не знаю, что я хотел донести. Хотелось бы донести что-то важное: жизнеутверждающее или не очень. Но потом я осознал, что то, что должно быть сказано, так или иначе неизбежно прольется на страницы, даже если останется только между строк. По правде говоря, все, что ты можешь изложить в тексте – это себя самого. Любая книга – это лишь портрет автора, со всеми его приглядными и неприглядными сторонами, с достоинствами и изъянами. В конечном счете, единственная призма и единственный ограничитель, через который ты видишь мир, это – ты сам. Ты не можешь сказать что-то такое, что было бы больше тебя самого. Масштаб произведения соразмерен масштабу личности его создателя. Я хочу быть изданным и считаю, что моя работа заслуживает читательского внимания, но, если приглядеться к моему тексту, то задумка была внушительной, а реализация – узкой, как я сам.

Хелена прервала мой монолог.

– Ты слишком критичен по отношению к себе и упускаешь из виду важную деталь: книга не закончена, пока ее не прочтет читатель. Любое произведение искусства, будь то книга, картина, музыкальная композиция или фильм – это результат сотворчества автора и того, кто будет с этим продуктом взаимодействовать впоследствии. Ты сказал, что книга – это портрет автора, но также, книга – это зеркало для читателя. Вопрос не в том, нравится ли ему книга, а в том, нравится ли ему собственное отражение. Автор не может дать больше, чем есть в нем самом, но и читатель, не может вынести больше, чем способен вместить.

Мне понравилось то, что я увидела в твоей книге. И в себе самой, благодаря ей. Для меня твой роман не про тягу к смерти, а про искреннюю жажду жить, но жить свободно. Мне кажется, вопрос, поставленный в твоей книге, на самом деле звучит так: «Стоит ли бороться за жизнь, которую пишут за тебя другие; жизнь, в которой ты лишь наблюдатель, или, как ты сам выразился, интерпретирующая машина, а не актор действия; жизнь, что строится по чужому, а не твоему чертежу? Стоит ли продолжать бороться или единственным проявлением свободной воли было бы закончить свою историю? У героев отняли жизнь, к которой они стремились. Они стали заложниками ситуации, которую не могли ни изменить, ни принять. Умирать страшно, но жить порой бывает еще страшнее, и вопрос только в том, какому страху ты подашься, а какому будешь противостоять.

Ее глаза блестели. Она говорила с такой страстью, которой я никогда еще не видел в ней прежде. И я пришел в восторг от того, что это я вызвал в ней такие сильные чувства. Я полюбил ее вновь, с новой силой. Если книга – это продукт сотворчества, то я хотел творить только с ней, писать только для нее.

– Как же ты придумал такой мрачный сюжет? Почему обрек героев на такую тяжелую судьбу без шанса избежать трагического конца?

– Не поймите меня неправильно, но я ничего не придумывал, – ответил я откровенно, веря, в то, что говорю, – Хороший рассказчик, как вижу его я, ничего не выдумывает, а лишь пересказывает случившееся. Я просто рассказал историю, которая произошла, не наяву, а в моей голове, и все же, ни одна моя мыслительная мышца не приложила усилия, чтобы придумать произошедшее. Весь писательский труд заключался только в том, чтобы облечь произошедшее в нужные слова. Наверное, душа наполняется жизненным опытом – тем, что происходит с нами, с окружающими, тем, что мы узнаем из слухов, о чем читаем – и потом она передает это подсознанию, а оно ставит умозрительные пьесы. Ты видишь их, а потом пересказываешь. Вот и все. Я не мог написать иначе, ведь тогда бы я солгал.

– Объясни мне эпизод, где Рэй переписывал пейзаж мыса снова и снова, и решился на уход из жизни, только когда наконец был доволен своей работой.

– Думаю, это легко понять. Он не хотел уходить прежде, чем создаст нечто в чем было бы отражение его самого, его стремлений, несбыточных мечт. Он хотел оставить после себя что-то. Как писал Рэй Бредбери: «Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа…»

– «Люди будут смотреть на взращенное тобою дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив», – закончила за меня цитату Хелена⁴.

⁴Рэй Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту» (1953 г.)

Она посмотрела на портрет юноши, приставленный к стене. На этот раз, он не был занавешен драпировкой.

– Прости, что так резко отреагировала, когда увидела, что ты рассматриваешь портрет.

– Я понимаю. Наверное, он служит болезненным напоминанием о брате, которого вы потеряли, а я вторгся в сокровенное пространство.

– Брате?

– Разве это не портрет вашего брата? Этот юноша очень похож на вас.

Я увидел горечь в ее глазах.

– Нет-нет… это не брат… – она замотала головой и понуро опустила голову – Это мой сын.

Я замолк. Повисло напряженное молчание. Я впервые слышал о сыне. Вдруг я вспомнил, что Элизабет вскользь упоминала о какой-то неприятной истории, которую в этом доме не любят поднимать. Хелена решилась заговорить:

– Я всегда хотела сына. Вскоре, после того как мы с Полом поженились, я забеременела и родила двух девочек. Примерно в то время, мы наняли Лили, мать Дорати, чтобы та заботилась обо мне во время беременности и помогала с новорожденными. Спустя полгода после близняшек, у меня был выкидыш на очень маленьком сроке, а еще через полгода, я забеременела вновь, и это был мальчик, долгожданный наследник. Я назвала его Айзек, в честь библейского героя, первенца Авраама и Сарры, имя которого с иврита означает «будет смеяться», потому что Сарра, не веря чуду, которое с ней произошло, рассмеялась, узнав о своей беременности. Это имя подходило ему. Близняшки в младенческом возрасте постоянно плакали и кричали, но Айзек был таким спокойным и радостным ребенком, а его смех разливал теплый солнечный свет в моей груди. В этом ребенке было средоточие всех моих радостей и надежд. Однако, в свою первую зиму, он умер он пневмонии, которая унесла его жизнь всего за две ночи, несмотря на лечение. Я не знала, куда излить свою боль. Его уже не было у меня на руках, но я все еще помнила взгляд его карих глаз, которые, при ярком солнечном свете переливались словно янтарные камушки. Я взяла холст и постаралась запечатлеть эти глаза, такими, как помнила их. Но я изобразила его молодым юношей, так как у меня не было возможности узнать, каким он станет, когда вырастет. Я представила его таким. На этом портрете, он, пожалуй, выглядит так, как если бы был твоим ровесником.

Она посмотрела мне в глаза, и, вдруг, ее подбородок дрогнул, она закрыла лицо руками и разрыдалась. Я подсел ближе и положил ладони на ее плечи. Она обняла меня и уронила голову мне на плечо, продолжая лить слезы. Я почувствовал, что в этом рассказе не было ни толики лжи. Она была открыта передо мной, честна, так уязвима и разбита. Ее душа была передо мной, как на ладони. Я мог бы сказать, что она была для меня как открытая книга, но, в то же время, внутри этой книги был криптотекст, к которому было непросто подобрать ключ.

– А потом, со мной случилась эта болезнь… – слабо проговорила она.

– Какая болезнь?

– Это… редкое заболевание… – Она вновь села, откинувшись на изголовье кровати. Она продолжала, смотря пустыми глазами в пространство перед ней. – От него нельзя излечиться, только поддерживать жизнь, насколько сможешь бороться. Поэтому я постоянно пью… – она указала на пустые винные бутылки, разбросанные по всей комнате, – чтобы заглушить эту боль, как физическую, так и душевную.

Я не здорова, Томас. У меня не только больное тело, но и больной разум и больная душа. А я слишком страстно люблю жить, хочу жить, и эта страсть сводит меня с ума. Я не понимаю стоиков с их «умеренностью во всем». Лучше уж быть страстным: здоровая это страсть или не очень. Лишь бы не быть безразличным. Не как господин Мерсо. – Она указала на книгу Альбера Камю, которая лежала подле нее. – Человек, который равнодушен ко всему – «посторонний» для жизни. И вот, как красиво написано, только послушай: