Кристина Пак – Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 – Весна 1962 (страница 7)

Я допил кофе и отставил кружку в сторону. Я открыл дневник Актона на том месте, где остановился в прошлый раз. Эта находка и то, что скрывалось в шахте – были двумя ключами, ведущими к разгадке тайн семества Дальберг-Актонов.

Я начал чтение следующего отрывка.

В нашей семье на протяжении тысячелетий из уст в уста передается легенда о возникновении нашего рода. После того как мы были изгнаны с нашей родной земли, мы поселились в Англии, потому что наше родовое имя созвучно древней английской дворянской фамилии Актон. С древнеанглийского языка она означает «дубовая ферма», где āc – это «дуб», а tūn – «поселение», но наша фамилия имеет другое происхождение, и ее этимология относит нас к самому первобытному времени. В семейном предании говорится, что наша фамилия произошла от древнего корня, существовавшего в общем праязыке, который означает «белый».

Согласно труду Иосифа Флавия, «адам» с иврита означает «красный»⁶, так как согласно еврейской философской антропологии, человек был сотворен из красной глины. А наш род носит фамилию, происходящую от корня «белый», как бы подчеркивая, что мы отличаемся от большинства. Будто бы мы были сотворены из другого материала – из белой глины. Красная глина более пластична и податлива по сравнению с белой – так и Актоны всегда отличались особым упрямством и стойкостью пред лицом неудач. Наша фамилия – напоминание, что история нашего рода пошла отличным путем от развития всеобщей истории.

⁶Иосиф Флавий, «Иудейские древности» (I в. н.э.)

Наш родной дом сокрыт от посторонних глаз в потаенном уголке мира. Это часть древней легенды о гневе богов, огненном древе и изгнании, к которой я вернусь позже. По воле богов наша родная земля была затянута куполом, который отгородил ее от остального мира, но также закрыл собой солнце и луну, погрузив все во мрак. Тогда, как гласит предание, прекрасная дева по имени Соль принесла себя в жертву, чтобы превратиться в звезду и стать новым солнцем под куполом. Ее брат Мани последовал за ней, освещая небосвод ночью. В честь лучезарной героини легенды я нарек свою златовласую дочь Ассоль, что означает «Стремящаяся к солнцу». Назвав ее так, я предрек ее судьбу. Она сгорела в ярком пламени, озарив своим светом нам путь среди мрака – путь к давно утраченному дому. Ассоль стала агнцем, закланным за грехи наших предков, чтобы мы с очищенной совестью могли вернуться домой, откуда ранее были изгнаны.

Я обратил внимание на дату. Между первой записью, которую я прочел в книжной лавке, датируемой 1 ноября 1490 года, и второй, от 13 марта 1491 года, прошло более четырех месяцев. Мне подумалось, что первая заметка была попыткой Актона излить свою боль на страницы, и только спустя несколько месяцев он начал оправляться от потери и всерьез вести дневник, чтобы переосмыслить трагедию Ассоль в контексте сложной родовой истории.

Я ощутил в этом фрагменте нотки элитаризма, а также задался вопросом, откуда эта ветвь Актонов эмигрировала в Англию. Если созвучность фамилий была лишь прикрытием, чтобы вписаться в английскую аристократию, то кем эти люди были на самом деле? Это семейное космогоническое предание служило высокомерной попыткой утвердить свою избранность или то был искренний плач о трагической судьбе, изгнании и болезненном ощущении своей инаковости среди остальных людей?

Кроме прочего, я различил в этом отрывке знакомые образы Соль и Мани. Рассказ Актона объединял в себе элементы еврейской традиции и скандинавской мифологии. В какой степени эта история соответствовала действительности, а в какой была лишь иносказательной метафорой? Насколько сам Эдмунд Актон верил этому преданию?

Относительно альтернативной этимологии фамилии, я допускал, что такое происхождение могло быть возможным. Мне было известно, что в тюркских языках, ак означает «белый», а тон или тун могло означать шкуру или кожу. Иными словами, на прототюрском языке, словом «ак-тон» мог обозначаться светлокожий человек.

Мои познания об иноязычных корнях были почерпнуты из книг по компаративной лингвистике. Я считал, что человек, искренне восхищающийся словом, как удивительным феноменом передачи информации через пространство и время, должен интересоваться не только родным языком, но видеть в нем лишь одну из множества подсказок к удивительной загадке общечеловеческого праязыка и универсалий человеческого мышления.

Размышляя над этой семейной сагой, что оказалась у меня в руках, я вновь поднял глаза на портрет Грэхама Дальберг-Актона. Тяжелый взгляд карих глаз нависал надо мной, но я не страшился его. Глядя на резкие черты и сжатые в тонкую линию губы Грэхама, я был уверен, что при жизни то был суровый, властный и влиятельный человек. Но смерть уравнивает всех. Я помнил слова мистера Олдриджа в нашу последнюю встречу с ним: «Смерть хоть и неумолима, зато беспристрастна, всех обрекает на одну и ту же участь… Смерть благороднее фортуны, которая одних воздвигает на небывалые высоты, других низвергает на самое дно жизни и выбирает любимчиков по произволу».

Глава 7. Семьдесят капель

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Суббота, 16 декабря 1961 года.

Утром я взял отцовский велосипед и отправился в аптеку. Я построил свой маршрут мимо книжной лавки, чтобы посмотреть, во что ее превратил новый владелец. Таблички «продается» больше не было, но магазин все так же стоял нетронутым. Это принесло мне временное облегчение.

Я пожаловался аптекарю на хроническую бессонницу и попросил порекомендовать сильнодействующее снотворное. Он предложил несколько препаратов, и я расспросил о каждом. У всех был резкий запах и, согласно предостережению аптекаря, неприятный, горьковатый вкус, но в некоторых этот недостаток был более ощутим. Один из препаратов считался наиболее безопасным и его применяли даже в педиатрии как мягкое успокоительное. Он приходил в действие уже через десять-пятнадцать минут. Я выбрал другое средство – его эффект наступал через полчаса-час. У него был высокий риск смертности при передозировке, зато вкус был менее выражен. Мне больше всего подходил формат в каплях, так как – я указал на это аптекарю – я не любил проглатывать таблетки. Он протянул мне маленький бутылек с прозрачной жидкостью и пипетку, а затем проинструктировал относительно дозировки и выдал памятку на листке. После аптеки я заехал в хозяйственный магазин и купил несколько восковых свечей, мизинчиковые батарейки и крем для полировки обуви в круглой жестяной банке.

***

Я волновался в ожидании предстоящего вечера и, чтобы скоротать время, сел за печатную машинку. Я зафиксировал события, произошедшие со мной за последние пару дней. Я описал свое проникновение в книжный магазин, открытие чемодана и свою находку. Я в общих чертах законспектировал первые две заметки из дневника Эдмунда Актона и сделанные мною выводы из прочитанного. Я записал то, что узнал от Хелены о ее сыне и брате, а также вычисления, которые я сделал относительно возраста женщины.

Когда я закончил набирать текст, я открыл дневник Актона и продолжил чтение.

Ассоль с детства отличалась любознательностью. В ее темно-синих, как морская глубина, глазах я видел необъяснимую силу. Когда она была ребенком, я обучал ее сам, читая псалмы, рыцарские романы и «Кентерберийские рассказы». Когда она подросла, я решил, что ей нужен наставник с классическим образованием, чтобы тот обучил ее г

рамоте, латинскому языку и основам христианского богословия.

В то время, по воле случая, я познакомился с одним весьма образованным человеком. Он скрывал свое происхождение, но мне стало известно, что он был беженцем из Португалии и converso, евреем, обращенным в христианство. В прошлом он служил врачом; владел латынью, греческим и ивритом. В общении он производил впечатление спокойного и рассудительного человека. Невзирая на его происхождение, я счел его достойным и привел в свой дом.

Чтобы поддержать интерес Ассоль к знаниям, я старался раздобыть для нее латинские копии различных великих трудов. В ее распоряжении была Вульгата, «Иудейские древности» и «Иудейская война» Иосифа Флавия, «Утешение философией» Боэция, труды Платона, Цицерона и Овидия, а также латинский перевод «Божественной комедии».

Со временем камеристка Ассоль, пожилая и богобоязненная женщина, стала выражать тревогу. Она осторожно указывала мне на то, что наставник-гебраист дурно влияет на девочку и что та слишком увлеклась опасными, неканоническими идеями.

Меня же не пугали, а увлекали рассуждения Ассоль. Ее не оставлял вопрос, почему в христианской традиции Бог изображается только как фигура отца и в нем отсутствует фигура матери. Почему женщина, на практике являющаяся создательницей жизни, оказывается исключенной из образа Творца. Почему молитва Господня должна непременно начинаться со слов «Отче наш» и почему нельзя воззвать к Великой Матери. Она указывала на то, что Адам и Ева появились на свет в результате разделения совершенного первозданного человека, который был создан по образу и подобию Бога, в Котором соединены как мужское, так и женское начала. Она также заметила, что «дух» – «руах» – на иврите имеет грамматическую форму женского рода, а следовательно, Святой Дух может быть истолкован как женское проявление божественного в Троице.