Кристина Пак – Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 – Весна 1962 (страница 8)

Она приходила в ярость от высказываний отцов церкви о том, будто женщина – это источник всякого греха или «недостаточный мужчина». Она верила, что в женщине столько же божественного, сколько в мужчине. Она не принимала, что достоинствами женщины могут быть только красота, юность, фертильность, кротость и целомудрие. Она была убеждена, что в женщине есть достоинство и разум, не менее способный к постижению и толкованию истины, чем мужской.

Она рассказала мне, что однажды всю ночь плакала и молилась, вопрошая у Господа, отчего женщинам выпала столь несправедливая доля. Под утро, когда сон одолел ее, к ней пришла женщина из далекого будущего века и показала ей новый мир, где женщины чувствовали себя свободно и жили без страха. Они носили легкую и удобную одежду, не скрывали своих тел и не стыдились их. Они оголяли руки и плечи, и длинные ноги, и были подобны сказочным нимфам. Они не прятались, не шептались, не были скромны. Их голос был громким, твердым и уверенным. Их достоинство было в силе и мудрости, а не в смущении и покорности. В том мире женщин выбирали в правители, они писали законы, выступали перед народом. Они изучали звезды, бороздили морские просторы, стояли за кафедрами, учили и лечили. Они могли быть кем угодно – судьями, писателями и даже священнослужителями.

Позже ей также часто снилась некая женщина, восседающая на троне. Она описывала ее как тонкую, но величественную фигуру, с глазами, сияющими подобно солнцу, и каштановыми волосами, отливающими золотом в ярких лучах. В ее взгляде читались могущество и мудрость. Ассоль считала этот сон неким пророчеством.

Тут я вспомнил свой сон, где видел сияющего белизной и золотом грифона на троне, и так же в моей памяти вспыхнули медно-карие глаза Хелены, отражающие в себе пламя камина.

Ассоль часто возвращалась к этим снам в разговорах, и со временем слухи о них разошлись за пределы дома и быстро распространились среди крестьян манора. Однажды Ассоль вступилась за деревенскую женщину, которую поколачивал муж, и та женщина, опасаясь очередной расправы мужа, донесла на Ассоль церковному суду. Она рассказала, что учитель Ассоль – еврей, а сама Ассоль – еретичка, которая верит, что Бог – женщина.

Суд приговорил еврея к повешению, и приговор исполнили немедленно. Ассоль должны были заключить под стражу в монастырскую тюрьму. У меня не было пэрского титула, но я был крупным землевладельцем, уважаемым в своем маноре, и, благодаря моему положению, удалось отложить исполнение приговора на неопределенный срок. Ассоль вернулась домой, но в ту же ночь группа деревенских жителей выкрала ее и устроила самосуд.

Я долго не мог уразуметь, чем было вызвано такое озлобление народа к моей маленькой девочке. Позже жена сказала мне слова, которые заставили меня задуматься: «Ее возненавидели не за ересь, а за то, что она была женщиной и имела дерзость не стыдиться этого».

Я был вынужден отвлечься от чтения. В дверь постучали, и я захлопнул дневник.

– Время ужина, – Марк вошел в комнату и затворил за собой дверь, – Ты достал?

Я кивнул и протянул ему бутылек с прозрачной жидкостью, пипетку и инструкцию от аптекаря.

– 60-70 капель будет достаточно. Эффект придет в действие через полчаса-час Это время позволит нам подготовиться и собраться с духом.

– Это безопасно? – Марк выгляделнапуганным. Мне казалось, он был готов в любой момент отказаться от нашего замысла.

– Больше ста капель может быть рискованно: есть вероятность угнетения дыхания и остановки сердца.

– Семьдесят капель точно не причинят вреда? Мне страшно. Я не хочу совершить непреднамеренное убийство, пытаясь снять с себя подозрения в убийстве, которого я не совершал.

– Я тоже боюсь. Я впервые иду на подобное. Можешь добавить шестьдесят, если переживаешь, но мы должны обеспечить себе достаточно времени, чтобы спуститься в шахту, поэтому я бы добавил семьдесят для верности.

Марк кивнул. Я также отдал ему восковые свечи и банку крема для обуви.

Мы спустились в столовую. На ужин Марк подал сырный суп с курицей. Густой, с плавленым чеддером, насыщенным вкусом, ароматом чеснока, и ноткой острого перца, он был отличным блюдом, чтобы замаскировать вкус снотворного.

Глава 8. В шахте

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Суббота, 16-17 декабря 1961 года.

Гарм весь вечер стоял подле Хелены и подливал ей вина. Он никогда не ел за большим столом. Марк подавал ему еду отдельно. Когда семья заканчивала трапезу и все рассходились по своим комнатам, дворецкий брал поднос с кушаньем, оставленный для него Марком на кухне, и отправлялся в свой флигель.

Нам пришлось ждать, пока все звуки в доме стихнут. Из окна моей комнаты мы видели, что в пристройке горел слабый свет свечи, пока старик ел. Через некоторое время, свет потух: то ли старик задул свечу, то ли она догорела сама. С того момента мы выждали ровно час, в течение которого только и смотрели в окно в мучительной нерешительности и страхе. Наконец, мы снарядились веревкой и фонариками, в которых я предусмотрительно поменял батарейки, и направились на первый этаж.

Особую осторожность следовало соблюдать, проходя мимо комнаты Хелены, так как та страдала от бессонницы и обладала чутким слухом. Мы на носках прошли мимо ее спальни и осторожно спустились по лестнице. Мы забрали чемодан из комнаты Марка и вышли из дома.

Флигель Гарма был небольшой деревянной пристройкой в семь на десять футов. В нем помещались только жесткая пружинная кровать со старым матрасом и деревянный верстак, за которым старик и ел, и чинил то, что требовало ремонта, и мастерил игрушки для Дороти и близняшек. Над верстаком было небольшое грязное окно, а рядом стоял покосившийся деревянный стул, заваленный разным ветхим тряпьем. В углу, возле входа, размещалась маленькая раковина, на которой лежал кусок щелочного мыла, а под раковиной было жестяное ведро. В противоположном углу были ящики с разными инструментами и материалами. Это помещение более подходило на тюремную камеру или будку сторожевого пса, нежели на жилище свободного человека.

Гарм крепко спал, укутанный в колючий шерстяной плед. Его умиротворенное старческое лицо не внушало никакого страха, напротив, я проникся сочувствием старику. Я вспомнил, как меньше месяца назад столкнулся с ним на кухне ночью и угостил рисовым супом. Теперь же, мы с Марком подмешали снотворное в его ужин. Я понимал, что мы совершили морально сомнительный поступок, и стыдился содеянного. Однако, я был уверен, что в этом доме происходили куда более ужасные вещи, и эта мысль развязывала мне руки. Я тихо приблизился к старику и осторожно снял ключ с его пояса.

Мы прошли мимо беседки, засыпанной декабрьским снегом. Исполинский вяз у двери в заборе, ведущей на пустырь с шурфом, скинул листву, но его голые, раскидистые ветви все еще отбрасывали много тени на задний двор, так что калитка пряталась во мраке, и к ней можно было прокрасться незамеченными. Голая почва на пустыре заледенела и покрылась заиндевевшей коркой. Мы шли осторожно, чтобы не поскользнуться. Свет фонаря вырывал из мрака клочки земли под ногами. Наконец, я увидел двустворчатую металлическую дверь с надписью «Dalberg Acton Coal Company. OUT OF SERVICE». Я опустился на колени и снял навесной замок. Марк помог открыть створки металлической двери, и я вгляделся в черную дыру, зияющую под нами. Запах сырости и гари ударил в нос. Я осветил фонариком вертикальный спуск и увидел только земляные стенки шурфа и ржавую перекладину металлической лестницы, уходящей в непроглядную темноту.

Я забрал у Марка чемодан, привязал к его ручке веревку и накинул ее на себя, перекинув чемодан за спину, чтобы обе руки были свободны для спуска. Я убрал фонарик в карман брюк и начал спускаться. Марк полез следом.

– Далеко еще до дна? – донесся сверху его голос, эхом отдающийся от стенок шурфа, когда, по ощущениям, мы спускались уже больше двух минут. Держась одной рукой за перекладину, второй я достал фонарик и посветил вниз.

– Уже близко.

Я спрыгнул на вымощенный каменной кладкой пол и поводил фонариком по сторонам. Я заметил шнурок, свисающий с потолка, и, потянув за него, зажег лампочку, тусклый свет которой осветил пространство. Это место было в точности таким, каким я видел его во сне: прямоугольное помещение, примерно двадцать шесть на шестнадцать футов, стены и пол которого были выложены красновато-бурой каменной плиткой. В углу была куча пепла – вероятно, именно здесь сжигали отходы. Вглубь шахты уходил тоннель, прорытый в грубой каменной породе и подпираемый массивными деревянными балками. Здесь стояла старая вагонетка, до дыр изъеденная ржавчиной. Старые рельсы вели в темноту.

Марк тоже спустился и искал место, чтобы спрятать чемодан.

– Мы можем оставить его здесь, – он указал на груду камней, в противоположном углу от пепелища.

– Здесь его быстро обнаружат. Нам следует пройти вглубь тоннеля.

– Ты предлагаешь идти туда? – Марк указал на темный проход и с ужасом посмотрел на меня, – Мы не знаем, что там. Это небезопасно. Там могут быть крысы, на нас может обрушиться отсыревшая балка, проход может засыпать. Это не прогулочная аллея, Томас, это заброшенная шахта. Тем более, в темноте, с двумя слабыми фонариками, мы будем беззащитны перед любыми опасностями.