Кристина Пак – Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 – Весна 1962 (страница 10)
– Я проверю Хелену. Встретимся на кухне.
Быстро, но стараясь не шуметь, я взбежал по лестнице на второй этаж. Хелена неподвижно лежала в своей постели. Я приблизился к ней и заметил, что ее грудь слегка вздымалась. Я осторожно взял ее за запястье. Под пальцами бился слабый, но ровный пульс. Слезы облегчения заструились по моим щекам.
Я отправился на кухню. Марк уже разломал свечи на куски, убрал фитиль и расплавил воск на водяной бане. У него была пустая жестяная банка от бриолина для волос, я вычистил банку от крема для обуви: у нас было две свободные емкости. Мы влили в каждую густой, горячий, прозрачный воск и подождали, пока он затвердеет в достаточно плотный, но мягкий слой, чтобы зафиксировать отпечаток. Марк занимался слепком ключа от навесного замка от шурфа, я делал слепок ключа от таинственной двери в шахте. Я старательно вдавил ключ и убедился, что в воске осталась точная форма, со всеми зазубринами и выемками. Воск слегка треснул в одном месте, но трещина показалась мне неглубокой, поэтому я не придал этому значения.
Марк взял на себя задачу вернуть ключ Гарму и проверить состояние старика. Я же вернулся к Хелене. Она все также мирно спала. Я вернул ключ в ящик трюмо и выглянул в окно. Марк уже выходил из флигеля, мы встретились глазами, и он кивнул, давая знать, что все в порядке.
Наша вылазка прошла относительно успешно. Мы спрятали чемодан, и я убедился в существовании двери из своего сновидения, но новые тревожные вопросы требовали ответа. Что скрывает за собой дверь в шахте? Является ли подземный туннель, связывающий особняк, шахту и приют артефактом со времен существования детского труда или он служил какой-то цели и в настоящее время?
Наш план не повлек за собой трагических последствий, но передозировка снотворным не была несработавшим чеховским ружьем. Оно выстрелило позже.
Глава 9. Письма
На следующий день после нашего приключения в шахте Марк отнес сделанные нами восковые слепки своему другу, которого знал еще в приюте и который теперь занимался изготовлением дубликатов ключей. Вернувшись от него, Марк с сожалением поведал мне, что копию маленького ключа не удалось сделать, так как слепок был неудачно выполнен и треснул во время работы. Ко мне закралось подозрение, что это Марк намеренно повредил слепок, ведь он также отговаривал меня отпирать ту дверь, но потом я вспомнил, что воск действительно треснул в одном месте, когда я делал слепок.
Настала последняя неделя перед Рождеством. Элизабет укладывала девочек в девять часов вечера, а затем Хелена отпускала ее отдыхать. Мы с Хеленой и Марком взяли за привычку собираться вечером в гостиной у разожженного камина. Гостиная теперь была украшена рождественским декором, а напротив дивана, возле радиокомбайна, стояла сверкающая разноцветными игрушками ель. Марк подавал черничный кекс, мы пили травяной чай и засиживались допоздна, беседуя на экзистенциальные темы. Хелена каждый вечер зачитывала нам понемногу из «Смерти Ивана Ильича» Льва Толстого.
Все, что Хелена обычно читала, так или иначе было связано с мотивом смерти. Наверное, поэтому ей нравился и мой роман. Казалось, мысли о смерти занимали большую часть ее дум, и, когда она погружалась в них, смерть поглощала ее прежде времени. Страшно представить, сколько часов своей жизни она отдала смерти в своих размышлениях о ней. Больше всего ей нравилась русская литература, потому что, по ее мнению, русские классики более всего чутки к теме смерти. Мотив неизбежности смерти фоном сквозит через все их творчество, пишут ли они о любви, долге или проблемах общества.
Марку это чтение не нравилось. Он настаивал на том, чтобы почитать что-то пободрее, что-то в духе праздника, допустим, О. Генри, например, «Дары волхвов». Но Хелена говорила, что помнить о своей смертности, значит помнить о своей человечности, ведь, как бы ни отличались люди друг от друга, смертность – свойство, объединяющее нас всех. И грядущий праздник есть ни что иное, как день рождения Того, Кто лучше всех знал, что представляет собой смерть, и отдал Свою жизнь, чтобы пообещать жизнь вечную каждому, кто в Него уверует. Лучшее, по мнению Хелены, что можно сделать в ожидании Рождества, это напомнить себе о роке, нависшем над всем человеческим родом за его греховную суть. Марк покорился и слушал, но вид у него был насупленный и мрачный, однако последние абзацы очень ему понравились.
– А вот это было очень даже хорошо! – заметил он, когда Хелена дочитала последние строки.
– А ты, Марк, не боишься смерти? – Хелена задала ему вопрос, которым в прошлом пыталась застать врасплох меня.
Его ответ поразил меня и потому хорошо врезался в память.
– А я-то в смерть не верю. Вы так боитесь ее, а я всегда недоумеваю, как можно бояться того, чего нет. Жизнь есть, она окружает нас, и мы сами – воплощение жизни, а вы выдумали себе смерть, и верите в нее больше, чем в то, что у вас перед глазами, и упускаете настоящее, из-за страха вымышленного.
– Как ты можешь не верить в смерть? Ты ведь видел, как люди умирают, – недоумевала Хелена.
Я вспомнил о мистере Олдридже, и отметил, что, хотя мне недоставало старика, я примирился с фактом его смерти.
– Это с моей перспективы кажется, будто они умирают, а что там с ними на самом деле происходит, мне неизвестно. Я и в Бога ведь не верю, хотя другие говорят, что видели Его, слышали глас Его, или чувствовали Его присутствие. А я вот никогда не ощущал Его: по крайней мере, не вовне, только если внутри себя. А в то, что во мне есть какой-то божественный дух, в это я охотно верю. И если я не перенимаю веру в Бога из чужого опыта, так с чего бы мне перенимать веру в смерть? Сколько я был, всегда был живой, и смерти никакой не знал.
Смерть – это лишь общественный конструкт, выдумка человеческого ума. Чтобы смерть существовала, нужно, чтобы кто-то в нее верил, а как не станет человека, так и смерти нет, ведь нет и того, кто ее создал. Смерть – это ничто, а зачем давать название ничему, облекать его в форму, персонифицировать? По мне, это самая бесполезная выдумка человечества.
Ведь сейчас-то я жив, я есть. А смерть – она в будущем, а будущего нет. Если что-то находится на несуществующей плоскости, оно и само не существует. Разве не так? Что будущее, что смерть – абстрактные понятия и между ними много общего. Наши мысли устремляются к ним, но оба этих феномена не существуют иначе, как в нашей голове. Есть прошлое – то, что случилось, есть настоящее – то, что происходит сейчас, а будущее – это всегда только фантазия, и смерть – предел, в который эта фантазия упирается.
Марк держался образа беззаботного простака, но я понял еще во время нашей первой беседы, что он был глубоким человеком. Я вспомнил, как мистер Олдридж назвал его однажды эпикурейцем, и понял, что то было сказано не в насмешку, а в качестве признания в нем равного, пусть инакомыслящего, относящегося к другой философской школе, и все же блестящего ума. Ведь Сенека тоже порицал учение Эпикура и, однако, неоднократно цитировал его.
– Если душа – это божественное дыхание, частица бессмертного Бога в нас, то и сама она умереть не может. Душа – это наблюдатель, а тело – лишь фокальная точка. Душа может сменить пункт наблюдения, но она никогда не перестает существовать, – заключил Марк.
За два дня до Рождества, причесав Дорати (она любила, когда я расчесывал ей волосы) и пожелав ей добрых снов, прежде чем спуститься в гостиную к чаю, я решил украдкой зайти к Хелене в спальню за ключиком от потайной двери, чтобы сделать новый слепок. С первого этажа уже доносились голоса и, поняв, что Марк увлек Хелену беседой, я, ничего не опасаясь, полез за ключом в выдвижной ящик трюмо. Я нашел ключ, сунул его в карман, и хотел было задвинуть ящик обратно, как вдруг, краем глаза, зацепился за стопку почтовых конвертов. На конверте я прочитал имя адресата: Томас Бауэр. Конверты были вскрыты. Я с любопытством, но настороженно, взял пачку писем. Судя по дате отправления, пришли они давно, но я не заметил их в прошлый раз, так как спешил и слишком боялся, что Хелена проснется и поймает меня за тем, что я копаюсь в ее вещах. Адресантами были различные издательские дома. Я понял, что то были ответы по рассмотрению моей рукописи, которую я разослал еще в ноябре. Я извлекал одно письмо за другим и находил лишь отказы. Ответы пришли еще в начале декабря, в то время как я в блаженном неведении ждал положительных результатов. Я ощутил себя полнейшим дураком и почувствовал себя обманутым.
На меня вдруг обрушилось ощущение собственной никчемности, и, в полнейшем отчаянии, я опустился на край кровати. Я держал в руках эти конверты – множественное подтверждение моей бездарности – и смотрел на них, как завороженный, какое-то время. Смотрел с горечью, с ненавистью, в первую очередь, к себе самому, а затем и ко всему миру, смотрел с болью и разочарованием. И вдруг, мокрое пятно расплылось на желтоватом бумажном конверте, а затем следующее. Я не сразу заметил, как по моим щекам заструились слезы. Слезы жалости к самому себе. Я безвольно поддался этим слезам, со злобой бросил конверты на пол, и уткнулся лицом в ладони. Я позволил себе выплакать всю скорбь, скорбь по безвозвратно утраченным годам жизни, которые ушли на написание романа, который никем не был оценен. Ком сдавливающей болью застрял в горле от ощущения своей бездарности, от мысли, что единственное, что я любил, единственное, что умел, никому не было нужно. Казалось, все то, что наполняло мою жизнь смыслом, и радостью, и красотой исчезло, и бренным показалось мое собственное существование, и я почувствовал себя никем, слабой тенью на лике мироздания, ненужной, лишней, не имеющей ни на что права. Мне вдруг захотелось вернуться в угольную компанию, делать, что будет велено, и не размышлять о возвышенном, не думать о таланте или предназначении, о роли искусства в человеческой жизни. Стать человеком практичным, приземленным, а главное – лишенным мечт, которые только отравляют существование, напоминая о том, что тебе не удалось. В яростном порыве я подхватил конверты с пола, сжал их в кулаке, сбежал по лестнице и ворвался в гостиную. Я не видел себя со стороны, но мое лицо пылало жаром и, думаю, было красным от гнева.