Кристина Пак – Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 – Весна 1962 (страница 4)
3Перевод со среднеанглийского языка на современный английский язык:
Мне пришлось хорошенько вникнуть в слова, чтобы расшифровать написанное, но вскоре чтение этого текста не составляло для меня труда. Я адаптировался к орфографии и продолжил читать, не замечая архаичности написания.
Ниже была подпись: «Эдмунд Актон, 1 ноября, 1490 год». Я понял, что держу оригинальный манускрипт, датируемый концом пятнадцатого века. Эта запись была сделана еще до того, как появилась фамилия Дальберг-Актон, в результате брака английского аристократа и представительницы рода немецких прелатов. Эдмунд Актон, вероятнее всего, относился к английскому пэрству, поскольку владел грамотой.
К тому времени, английский первопечатник Уильям Кэкстон уже основал первую типографию в Лондоне, и в стране уже существовало множество печатных изданий. Однако, печать еще не вытеснила рукописные формы, и орфография еще не была стандартизирована, так как первая попытка унифицировать правописание английского языка была предпринята только в 1604 году, Робертом Кодри в его Table Alphabeticall – алфавитном перечне слов. Люди писали на слух, ориентируясь на региональный диалект, поэтому у каждого была своя индивидуальная орфография. Так и у Эдмунда Актона присутствовали особенности письма, близкие к староанглийскому языку, а также элементы, относящиеся к ранненовоанглийскому.
Я бегло, не вчитываясь, пролистал еще несколько страниц. Пергамент был плотным, но пожелтевшим от времени; чернила поблекли, но текст сохранился в полном объеме, без пробелов и утрат. От разрушающего действия времени эти листы оберегал качественный, хотя и потрескавшийся, кожаный переплет.
Как писатель и ценитель литературы, я пришел в восторг от того, что в моих руках был средневековый рукописный текст, но я понимал, что это не развлекательная художественная литература, а семейная хроника, которая могла пролить свет на прошлое семьи, частью которой, по вине отца, стал и я. От Эдмунда Актона до Хелены Дальберг-Актон могло пролегать около двадцати поколений, но то, что эта семейная реликвия сохранилась в течение почти пяти столетий, говорит об очень крепкой родовой связи.
Повествование начинается с весьма мрачного и трагического эпизода, который, вероятно, был переломным для Эдмунда Актона, и стал причиной, почему он начал вести записи. «Жги ведьму!». Что же там случилось? Насколько мне известно, в Англии не было инквизиции, как в Испании или других частях континентальной Европы. Но был церковный суд, который мог обвинить в ереси и занятии колдовством, а также, сожжение на костре могло бы народным самосудом. Мне хотелось продолжить чтение, чтобы разобраться в случившемся, но, глянув на наручные часы, я обнаружил, что был уже час ночи. Мне нужно было поспешить домой, чтобы не вызывать тревоги и подозрения.
Блокнот с записями Эдмунда Актона я без сомнений намеревался оставить себе, пока не прочту его целиком и не выясню, какую информацию отец хотел передать мне об этом семействе. Я даже не догадывался тогда, что найду в этих записях не только сведения о прошлой и будущей судьбе Дальберг-Актонов, но и о своей собственной грядущей участи. Я не мог и представить, как тесно мое предназначение переплетено с домом Дальберг-Актонов.
Но тогда меня занимал другой вопрос. Что было делать с чемоданом? Даже после того, как я открыл его и извлек содержимое, он продолжал оставаться проблемой. Я не мог просто избавиться от него, ведь он был главной и даже единственной уликой в деле о пропаже моего отца. Я также не мог передать его полиции, ведь не доверял Билли Фаусту. Отдать чемодан ему означало лишиться единственной зацепки. Мне нужен был кто-то, кому бы я мог доверять – кто-то сторонний, желательно, не из этого города, не подверженный влиянию Хелены, и обладающий какой-либо силой, чтобы противостоять ей. Но, пока я не нашел такого человека, мне предстояло найти новый тайник для чемодана.
Казалось, препятствия поджидали меня на каждом шагу: открывался один замок, и тут же находился следующий, который было необходимо отпереть. Теперь мне нужен был ключ от шурфа угольной шахты. В заброшенной шахте я мог бы отыскать укромный уголок для чемодана. Один ключ висел на поясе у Гарма, этого сторожевого пса, а еще один, запасной, был, возможно, спрятан где-то у Хелены в комнате.
Глава 4. Айзек
Я снова обернул чемодан в пергамент и отправился домой. Я разбудил Марка. Он не обрадовался, снова увидев чемодан, но понимал, почему я больше не мог держать его в книжной лавке и почему не мог от него избавиться. Насчет содержимого я солгал, что в чемодане была только лишь книга, которая когда-то имела для нас с отцом сентиментальную значимость, – «Возвращение короля». Я не хотел рассказывать о дневнике Эдмунда Актона. Мы сошлись на том, чтобы спрятать чемодан в шахте и придумали план, как туда проникнуть, а пока Марк согласился еще немного подержать чемодан у себя.
Когда я направлялся в свою комнату, Хелена услышала мои шаги в коридоре и окликнула:
– Томас, это ты?
Я вошел в ее спальню.
Камин был разожжен. В комнате было хорошо натоплено. Хелена лежала в полумраке на бордовых сатиновых простынях. Я заметил, что она читала «Постороннего» Альбера Камю. Ее, по обыкновению, мучала бессонница.
– Спасибо, что зашел, – сказала она, глядя на меня виноватыми светло-карими глазами, в которых медным блеском отражалось пламя камина, – Мы с тобой почти не разговаривали с тех пор, как произошло это несчастье с Альфредом Олдриджем. Мне очень жаль. Я знаю, ты любил его, и тебе нравилось работать в книжном магазине. Как дела в угольной компании?
Я снял пальто и присел на край кровати.
– Я туда не вернусь.
Она вздохнула, но не пыталась меня переубедить.
– Я понимаю твое решение. Работа в угольной компании, вероятно, показалась тебе слишком будничной и лишенной романтики. Я вижу, что твой интерес направлен на нечто другое, более возвышенное. Твой отец, напротив, приземленный и прагматичный человек. Он действительно любит свою работу. Он не склонен размышлять о «вечном», его всегда занимали насущные проблемы, и он стремился облегчить жизни простых рабочих, принести процветание в наш город. Я уважаю его за это, но, мне всегда казалось, что ему недостает дальновидности: не в отношении развития компании, а касательно собственной жизни. Ты же, однако, не делец, а мыслитель. Но, ты не замечаешь, что писателей стало как-то очень много в последнее время?
В этом вопросе я почувствовал укол в свою сторону. Последние несколько дней я старался убедить себя, что занимаюсь важным ремеслом, а теперь вновь почувствовал свою уязвимость и необходимость защищать себя и свое поприще. Интонация, с которой она задала этот вопрос, словно намекала, что рост числа людей, занимающихся этим делом, обесценивает его, а не подчеркивает его значимость.
– Я смотрю на это иначе. Мне кажется, неверна постановка вопроса. Не писателей стало много, просто больше людей стали грамотными, а массовое производство печатных изданий стало более доступным. Писательство перестало быть элитарной практикой аристократов и священнослужителей и стало доступно каждому, у кого есть бумага, чернила и мысль. Писательство – это не профессия, это отражение человеческой натуры. Все люди, по природе своей, рассказчики, просто не все облекают свои истории в письменную форму. До литературы была устная традиция. Пещерные женщины, ожидая мужчин с охоты, обменивались сплетнями, отражая факты социальной жизни в своих рассказах; вечером мужчины возвращались с добычей и рассказывали о своих приключениях и подвигах. Античные философы выходили на площади и вещали перед народом. Средневековые драматурги ставили мистерии и моралите. Форма подачи историй менялась, но человеческая натура оставалась неизменной. Мы всегда были рассказчиками. Я думаю, что именно это уникальное свойство – выдумывать, сочинять, рассказывать – составляет фундаментальную основу человека как вида, и в этом его главное отличие от животных. Только человек способен создавать фантазии и, самое удивительное, верить им. Человек способен обманывать и обманываться сам. Только люди объединяются вокруг религии, идеологии или цели, которая даже может идти вразрез с инстинктом выживания. Физический мир, может, и построен из атомов, но человечество строится на историях.
Мы, люди, здесь в целом только за тем, чтобы рассказывать истории. Я часто думаю, что мозг не участвует в принятии решений – за это отвечают инстинкты. В этом плане я бихевиористский детерминист. Мне кажется, что мозг – это лишь интерпретирующая машина. Мы просто пересказываем случившееся, дополняя своими эмоциями и оценками. Мы не можем контролировать происходящее. Вся свобода воли человека заключается лишь в том, как интерпретировать произошедшее, каким спектром эмоций на него отреагировать и какие выводы сделать.