Кристина Миляева – Улика с запахом жасмина, или Дело о пропавшей жемчужине (страница 1)

Кристина Миляева

Улика с запахом жасмина, или Дело о пропавшей жемчужине

Глава 1. Не тот вернисаж

Всё началось с того, что я решила, что гений должен быть признан. Ну, или хотя бы не освистан в момент своего триумфа. А триумфом этим должна была стать моя первая персональная выставка. Вернее, не совсем персональная – я скромно занимала угол в бальной галерее герцогского дворца, куда меня, Элианны Ривэнлоу, из обедневшего, но всё ещё знатного рода, допустили по великой милости супруги герцога, леди Исельты. Милости, за которой, как мне потом объяснили, скрывалось желание потешить её тщеславие – мол, смотрите, какая я благодетельница, поддерживаю убогих, но перспективных художниц.

Я же ничего этого не видела. Я видела только сияние собственного будущего. Весь день перед вернисажем я провела в своей мастерской, больше похожей на сарай с единственным большим окном, заляпанным зелёной и лиловой краской. Мой шедевр, ради которого я не спала три ночи, стоял на мольберте, завёрнутый в грубый холст. Я то отходила от него, прищурившись, то подбегала близко-близко, чтобы добавить мазок ультрамарина именно туда, куда, по мнению моего внутреннего голоса, он был необходим.

– Ну вот, – прошептала я своему коту, огромному рыжему ленивцу по кличке Мурмурис. – Всё. Это он. Апофеоз. Венец творения.

Мурмурис, сладко посапывая на подоконнике, лишь повёл ухом. Он был равнодушен к искусству, предпочитая ему сон и жареную форель.

Картина называлась «Внутренняя сущность ауры его сиятельства герцога Илтариона». Я писала её по памяти, с того единственного раза, когда видела герцога на параде год назад. Он проезжал мимо на белом ините, высокий, статный, с лицом, высеченным из мрамора, с холодными, как зимнее небо, глазами. Но меня поразило не это. Меня поразило ощущение – будто бы вокруг него вихрился невидимый смерч из силы, одиночества и какой-то древней печали. Вот это ощущение я и пыталась передать.

На полотне бушевал хаос мазков. Я использовала все оттенки синего и серебряного, чтобы передать его магическую мощь, кроваво-алые всплески для гнева, который я угадала в сжатых уголках его губ, и жёлтые, тёплые, как мёд, пятна – для той самой, угаданной мной, скрытой печали. По-моему, получилось грандиозно. Глубоко и проникновенно. Никто, конечно, кроме меня, не видел в этом беспорядке ликов герцога, но я-то знала. Я видела.

Надевая своё лучшее платье – чуть потёртое на локтях, но оттого не менее элегантное платье цвета лунной пыли, – я мысленно репетировала речь. Я представила, как ко мне подходит сам герцог, смотрит на картину, и его ледяной взгляд оттаивает, а на устах появляется удивлённая улыбка. «Мадемуазель Ривэнлоу, – говорит он, – вы сумели разглядеть душу там, где другие видят лишь титул». Я, конечно, скромно потуплю взор, а потом мы будем беседовать о бренности бытия и вечности искусства…

Дорога до герцогского дворца пролетела как в тумане. Мой старый экипаж, скрипя всеми колёсами, катился по мостовым, выложенным светящимся аэлендоритом, мимо башен, вплетённых в кроны тысячелетних дубов. Фонари, зажжённые магическим огнём, уже зажигались, отливая мягким серебром и изумрудом. Воздух пах жасмином, цветущим по ночам, и сладковатым дымом ароматических свечей. Я вся дрожала от волнения, сжимая в руках ридикюль, где лежала моя визитная карточка с нелепым, как потом оказалось, девизом: «Рисую то, что видит сердце».

Слуги в ливреях цвета весенней листвы проводили меня через анфилады залов. Бальная галерея была огромна. Высокие потолки, расписанные фресками с сюжетами из эльфийской мифологии, стены из белого мрамора, вдоль которых стояли другие работы – чопорные портреты, безжизненные пейзажи. Мой угол был в самом конце, задрапированный тёмно-синим бархатом, дабы мой «апофеоз» не слишком контрастировал с окружающей академической благопристойностью.

Гости уже собирались. Шёлк, бархат, бриллианты, отточенные фразы, лёгкий, как пух, смех. Я стояла у своей картины, всё ещё накрытой, и чувствовала себя серой мышкой, затерявшейся в стае райских птиц. Ко мне подошла леди Исельта. Она была ослепительна. Платье из золотой парчи, диадема с топазами, которые переливались в свете люстр, точно живые. От неё пахло тем самым ночным жасмином, но с какой-то странной, горьковатой нотой, словно в духи добавили полыни.

– Ну, дорогая моя, – сказала она, положив свою тонкую, холодную руку на мою. – Готова ли ты представить миру своё… творение?

– О да, ваша светлость! – вспыхнула я. – Я уверена, оно никого не оставит равнодушным.

– В этом я не сомневаюсь, – её губы растянулись в улыбке, но глаза остались холодными, как у горной форели. – Ты ведь так старалась.

Она отошла, и я увидела, как к ней направился сам герцог. Сердце моё забилось чаще. Илтарион был ещё величественнее, чем в моих воспоминаниях. Он нёс свою власть и возраст как плащ, сшитый из тишины и власти. Его взгляд скользнул по мне, и я почувствовала, как краснею до корней волос.

Настал момент. Леди Исельта хлопнула в ладоши, призывая к тишине.

– Дорогие гости! – её голос зазвенел, как хрустальный колокольчик. – Позвольте представить вам юную дарование, чьи работы… поражают своей оригинальностью. Элианна Ривэнлоу!

Все взоры устремились на меня. В горле пересохло. Я сделала шаг вперёд и дрожащей рукой дёрнула за шнурок, удерживающий холст. Ткань соскользнула и упала к моим ногам.

Наступила мёртвая тишина.

Она длилась, показалось мне, целую вечность. Гости смотрели на мою картину – на этот взрыв красок, на этот хаос линий и пятен. Я видела, как их изысканные лица вытягивались, как брови ползли к волосам, а рты приоткрывались от изумления. Я ждала восхищения. А увидела лишь шок и непонимание.

Потом кто-то сдержанно кашлянул. Кто-то прошептал: «Боги…» – с таким выражением, будто увидел не картину, а нечто непотребное. И наконец, раздался смех. Не громкий, но едкий, ядовитый. Он шёл от молодого эльфа с насмешливыми глазами – лорда Кэлана, брата герцога.

– Потрясающе! – воскликнул он, подходя ближе и изучая полотно с притворным интересом. – Дорогая, вы, должно быть, писали это… в полной темноте? Или во время землетрясения?

В толпе снова пробежал сдержанный смешок. У меня защемило сердце. Я искала взглядом герцога. Он стоял неподвижно, вглядываясь в картину. Его лицо было абсолютно невозмутимым, но в глазах я прочитала… ничего. Пустоту. Никакого откровения, никакой удивлённой улыбки.

– Я… я назвала её «Внутренняя сущность ауры его сиятельства», – пролепетала я, обращаясь к нему напрямую, в отчаянной попытке достучаться.

Герцог медленно перевёл на меня свой холодный взгляд.

– Любопытно, – произнёс он ровным, безжизненным голосом. – Я, признаться, никогда не считал свою ауру… столь пёстрой.

Лорд Кэлан фыркнул. Леди Исельта поспешила ко мне, с лицом, выражавшим притворное сочувствие.

– Ну, дорогая, искусство – это такая сложная материя… Не все рождены, чтобы быть художниками. Возможно, тебе стоит найти другое занятие? Вышивание, например. Оно так успокаивает нервы.

Я чувствовала, как по щекам у меня ползут горячие слёзы. Я была уничтожена. Осмеяна. Мне нужно было бежать. Спастись от этих насмешливых глаз, от этого вежливого, но такого убийственного презрения.

– Прошу прощения, – прошептала я, едва слышно. – Мне… мне нужно…

Я не договорила и, развернувшись, почти побежала прочь от своего позора. Я не видела дороги, меня вела лишь потребность скрыться. Я миновала бальный зал, выскочила в коридор, потом в другой, свернула куда-то… Я шла, пока шум голосов не остался далеко позади, и вокруг не воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом моих шагов по гладкому мрамору.

Я очутилась в какой-то узкой галерее, слабо освещённой светящимися сферами в нишах. Стены здесь были украшены не картинами, а старинным оружием и доспехами. В конце галереи виднелась массивная дубовая дверь с инкрустацией из перламутра. Она была приоткрыта. Оттуда исходило мягкое, пульсирующее золотистое сияние.

Любопытство, всегда бывшее моим главным недостатком, пересилило стыд. Я осторожно подошла и заглянула внутрь.

Это была небольшая круглая комната, явно часовня или секретное хранилище. В центре, на алтаре из чёрного дерева, стояла открытая ларца-реликвария, а в ней, на бархатной подушке, лежала Жемчужина.

Я слышала о ней. Солнечная Жемчужина богини Аэрин. Реликвия рода Илтарионов. Она была размером с кулак ребёнка и испускала ровный, тёплый свет, словно в ней была заключена капля самого солнца. От неё исходило ощущение такого покоя, такой безмятежности, что моё разбитое сердце вдруг утихомирилось. Я стояла на пороге, заворожённая, забыв и о своём провале, и обо всём на свете.

Я сделала шаг внутрь. Воздух здесь пахнет пылью, ладаном и тем самым жасмином, но ещё более горьким, чем у леди Исельты. Я подошла ближе, протянула руку, не чтобы коснуться, нет – просто чтобы ощутить исходящее от неё тепло.

Именно в этот момент я услышала за спиной тяжёлые, быстрые шаги и громкий возглас:

– Стой! Что ты здесь делаешь?

Я резко обернулась. В дверях стоял главный стражник дворца, а за его спиной – бледное, искажённое гневом лицо герцога.

– Я… я просто… – я запнулась, отступая назад.

И тут мой взгляд упал на пол. Прямо у подножия постамента, в изящной фарфоровой вазе с ночными фиалками, лежала моя перчатка. Та самая, левая, которую я, должно быть, потеряла, когда бежала сюда в панике.