Кристина Миляева – Тайна лунного прилива (страница 2)

– Борис Игнатьевич, – начала Ольга, откладывая вязание. – Вы тут один ведёте такое большое хозяйство? Тяжело, наверное.

– Привык, – буркнул хозяин, стоя у камина. – Не первый год.

– И никуда не тянет? На материк? – встрял Аркадий, откладывая газету. – Говорят, у вас тут и связь-то не всегда ловит. Как в старину.

– А чего на материке? – Борис Игнатьевич бросил в огонь новое полено, взметнув сноп искр. – Суета одна. Шум. А здесь… здесь тихо. Пока тихо.

Его слова повисли в воздухе, наполненные зловещим смыслом. «Пока».

– А легенды какие-нибудь про остров есть? – спросила я, решив, наконец, вставить свои пять копеек и показать себя приятной собеседницей. – В таких местах всегда есть какая-нибудь история.

Все посмотрели на меня, и я снова почувствовала себя полнейшей идиоткой.

– История? – переспросил Борис Игнатьевич. Его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым. Он помедлил, глядя на огонь, и все невольно притихли, будто ожидая чего-то важного. – Есть одна. Старая, как эти скалы. Про «Плачущую чайку».

Ирина замерла с чашкой в руках. Виктор перестал помешивать сахар в своей чашке.

– Говорят, – начал Борис хриплым, нарочито монотонным голосом, будто рассказывал эту историю в сотый раз, – много лет назад тут жила девушка. Красивая, с веснушками, как россыпь золота по лицу. И была у неё заколка – серебряная чайка. Полюбила она парня с материка, яхтсмена одного. Он обещал вернуться за ней, как только закончит свои дела. Она ждала. Каждый день выходила на тот утёс, – он мотнул головой в сторону окна, – и смотрела на горизонт. А потом начались шторма, навигация закрылась. А он всё не ехал.

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать атмосферу.

– И вот, в одну из таких бурь, она увидела его парус. Обрадовалась, побежала по мокрым скалам ему навстречу, махала той самой заколкой. Но яхту швырнуло на рифы. Она разбилась. Парень утонул на её глазах. Девушка сошла с ума от горя. Говорят, она так и не ушла с того утёса. Окаменела от горя и превратилась в чайку. С тех пор, перед самой сильной бурей, или… перед чьей-то смертью, – он снова сделал драматическую паузу, – на скалах появляется её призрак. Молодая девушка в белом. А иногда – просто большая белая чайка, которая не летает, а сидит на камнях и плачет. Звук, говорят, леденящий душу. Как детский плач.

В комнате воцарилась полная тишина. Было слышно, как часы на каминной полке отсчитывают секунды.

– И что, вы в это верите? – скептически спросил Аркадий, но в его голосе прозвучала неуверенность.

Борис Игнатьевич пожал плечами.

– Я верю в то, что вижу. А видел я тут многое. Но старики рассказывали. Говорили, видели её. Особенно старый смотритель маяка, Федосей. Он её за пару дней до своей кончины и увидел. Спился, правда, старик, галлюцинации могли быть. Но… – Он многозначительно оглядел всех. – Местные стараются в шторм из дома не выходить. Мало ли.

Он закончил свой рассказ, и тягостное молчание снова опустилось на нас. Я взглянула в тёмное окно, за которым метались в ветвях ёлок отсветы от камина, и мне почудилось, что я вижу там белесое пятно. Конечно, это были просто блики и игра воображения. Конечно.

Но когда я подняла глаза, я поймала взгляд Виктора. Орнитолог смотрел на меня из своего тёмного угла, и в его глазах, увеличенных стёклами очков, я прочитала не насмешку, а что-то иное. Предупреждение? Или страх?

Я отхлебнула чаю. Он оказался холодным. Я сидела в кругу незнакомцев, на краю земли, слушая старую, как мир, историю о призраке, и думала о том, что мой детективный роман, кажется, начался без моего ведома. И я, Камилла Озерова, библиотекарь и неудачливая писательница, не знала тогда, что первый акт трагедии уже написан. Оставалось только дождаться, когда поднимется занавес.

Глава 1. Первый аккорд

Той ночью мне снились чайки. Они кружили не в небе, а в моей комнате, задевая крыльями абажур лампы и оставляя на стенах длинные, зыбкие тени. Во сне я пыталась их отогнать, но они не улетали, а садились на спинку кровати и смотрели на меня круглыми, стеклянными глазами, и тихо, почти по-человечески, плакали. Я проснулась от собственного стонущего вздоха, с сердцем, колотившимся где-то в горле. В комнате стоял предрассветный полумрак, густой и неподвижный, а за окном по-прежнему выл ветер, но дождя уже не было.

Лежать дальше не было сил. Сон как рукой сняло. Я отбросила тяжёлое шерстяное одеяло, натянула на пижаму тёплый кашемировый свитер – подарок сестры, который я в Петербурге почти не носила, а здесь он вдруг стал самым ценным моим имуществом – и подошла к окну. Ночь отступала, уступая место хмурому, свинцовому рассвету. Море и небо сливались в одну взбаламученную, серо-стальную массу, и только у горизонта тонкая светлеющая полоска обещала, что день всё-таки наступит. Вид был одновременно пугающим и завораживающим. Полное ощущение конца света, его величественного и равнодушного эпилога.

В животе предательски заурчало. Стресс и вчерашний ужин, состоявший из жёсткой котлеты и варёной картошки, сделали своё дело – я была голодна. Решение созрело мгновенно: нужно спуститься на кухню, найти что-нибудь съестное и, возможно, заварить чаю. А заодно и осмотреться без свидетелей, без этих тяжёлых, оценивающих взглядов.

Я на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вышла в коридор. Дом спал мёртвым, неестественным сном. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. Она была густой, вязкой, нарушаемой лишь завыванием ветра в трубах и поскрипыванием старых балок – будто «Последний причал» медленно, лениво потягивался во сне. Я спустилась по лестнице, держась за массивные, отполированные временем перила, и свернула в сторону кухни, которую вчера мельком показал Борис Игнатьевич.

Кухня оказалась просторным помещением с низким потолком и массивным деревянным столом посередине. Пахло дымом, квашеной капустой и ещё чем-то пряным. Я нашла хлеб, масло и кусок сыра. Пока заваривала чай в заварочном чайнике, нашлёпка на мою нерешительную экспедицию, я разглядывала полки с посудой, закапанные воском подсвечники, старую, но добротную мебель. В этом доме чувствовалась мужская, не особенно заботливая рука. Всё было чисто, но без намёка на уют, на те мелочи, которые создаёт женщина.

Поглощая бутерброд и запивая его обжигающим чаем, я почувствовала прилив странной, почти детской отваги. Решение осмотреть остров сформировалось окончательно. Сейчас, пока все спят, я могу побыть одна, подышать этим солёным, колючим воздухом и, может быть, найти те самые «намёки на романтику», которых от меня так настойчиво ждали.

Накинув плащ и намотав на шею шарф, я выскользнула через тяжёлую входную дверь. Щёлкнувший за мной замок прозвучал как приговор – обратной дороги не было. Я оказалась в сером, влажном мире. Воздух был насыщен влагой, она оседала на лице мельчайшей, холодной пылью. Тропинка от дома вела вглубь острова, к лесу, и к скалистому берегу. Я выбрала берег.

Идти было непросто – земля была влажной и скользкой, камни, поросшие мхом, норовили выскочить из-под ног. Я шла, вдыхая полной грудью запах гниющих водорослей, йода и чего-то дикого, первозданного. Крики чаек стали громче, теперь они звучали не как фон, а как навязчивый, пронзительный хор, полный тоски и предупреждений. Я их почти не видела – низкие тучи ползли над самой землёй, скрывая верхушки скал.

Я шла, куда глядели глаза, не особо выбирая путь, поддавшись тому самому чувству бродяжничества, которое всегда манило меня в книгах. Остров оказался небольшим, и вскоре я вышла к другому, более дикому и каменистому берегу. Здесь не было причала, только груда валунов, о которые с глухим рокотом разбивались волны, вздымая в воздух облака белой пены. Я присела на большой, плоский камень, вглядываясь в серую пелену моря, и попыталась представить себе ту самую девушку, которая ждала здесь свою погибшую любовь. У меня, как у писательницы, должно было быть развито воображение, но сейчас оно отказывалось рисовать что-либо, кроме тоски и безысходности.

Мне стало холодно. Решив, что на сегодня приключений достаточно, я поднялась и пошла обратно, но по другой тропе, которая, как мне показалось, должна была вывести к дому с другой стороны. Это была моя роковая ошибка. Тропа вскоре стала менее отчётливой, затерялась среди валунов и чахлого кустарника. Я побродила ещё минут десять, прежде чем с неприятной ясностью осознала – я заблудилась.

Паники поначалу не было. Была лишь досада на собственную глупость. Остров маленький, рано или поздно я выйду к дому. Я продолжала идти, стараясь держать направление, но местность становилась всё более пересечённой. Скалы здесь образовывали нечто вроде небольшого амфитеатра, открытого к морю. И именно там, в самой низкой точке, среди крупной, отполированной волнами гальки, я увидела тёмное пятно.

Сначала я подумала, что это бревно, выброшенное прибоем, или большая чёрная пластиковая бочка – морской мусор, к сожалению, встречался и здесь. Я сделала ещё несколько шагов, и моё сердце вдруг замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Это была не бочка. Это была фигура в тёмной одежде. Лежащая ничком и неестественно скрюченная.

– Эй! – крикнула я, и голос мой сорвался на фальцет. – Вам помощь нужна?