Кристина Миляева – Тайна лунного прилива (страница 1)
Кристина Миляева
Тайна Лунного Прилива
Пролог
Дорога на край света оказалась не такой романтичной, как я её представляла, сидя в своей петербургской коммуналке и попивая чай с бергамотом. Катер, носивший гордое имя «Северянин», плюхался на непокорных свинцовых волнах с таким упорством, будто хотел вышибить из моей памяти всё, включая таблицу умножения и собственное имя. Я, Камилла Озерова, тридцати лет от роду, библиотекарь по призванию и начинающая писательница по глупой прихоти, сидела, вцепившись в холодные поручни сиденья, и пыталась не думать о том, что будет, если мои завтрак, обед и ужин решат воссоединиться где-то на полпути к цели.
Целью был остров Совиный Гриф. Звучало зловеще, почти по-гоголевски, но в проспекте, скачанном мною с малоизвестного туристического сайта, его называли «затерянным раем в объятиях Баренцева моря», «местом, где время замедляет свой бег». Сейчас, глотая солёные брызги, я думала, что время здесь если и замедлилось, то только для того, чтобы продлить мои мучения. Я мечтала об уюте, о тишине, о потрескивающем огне в камине и шелесте страниц. Мечтала написать наконец тот самый роман, первые три главы которого пылились в глубине моего ноутбука. А для этого, как уверяли все писательские блоги, нужно было «сменить обстановку». Что ж, обстановка менялась с катастрофической скоростью, и всё больше напоминала декорацию к фильму ужасов.
– Держитесь, барышня, скоро причаливаем! – крикнул капитан, молодой мужчина с улыбкой, которая в этих суровых краях казалась таким же нонсенсом, как пальма на льдине.
Он ловко управлялся с штурвалом, и ветер трепал его тёмные волосы. Звали его Матвей, как он представился, когда я, зелёная от качки, зачем-то полезла на палубу. Сейчас я сидела в крошечной рубке, куда он меня сжалился пустить, и старалась смотреть только на его спину – так было чуть меньше тошноты.
– Я… я держусь, – пробормотала я, чувствуя себя полной дурой. В моих фантазиях я сходила с трапа на причал томной, загадочной незнакомкой, а не этой полуобморочной медузой в промокшем до нитки плаще.
Наконец, впереди, в разрыве пелены тумана и мороси, показался тёмный, зубчатый силуэт. Совиный Гриф. Он и впрямь был похож на гигантскую птицу, пригнувшуюся к воде, готовую к прыжку. Скалы, поросшие чахлыми ёлочками и мхом, угрюмая полоска берега, и одинокий деревянный причал, скрипящий на волнах. А над ним, на обрыве, стоял дом. Трёхэтажный особняк из тёмного, почти чёрного дерева, с островерхой крышей и множеством окон, смотревших на море, как слепые глаза. Гостевой дом «Последний причал». Название, прямо скажем, не внушало оптимизма.
«Последний причал»… Звучало как финальная точка. Но для меня он должен был стать первым. Первым шагом в новую жизнь. Или, по крайней мере, в хороший детективный роман. Я обожала Агату Кристи. Мисс Марпл была моим духовным гуру. И сейчас, глядя на этот мрачный, величественный дом, я почувствовала знакомый щекочущий позвоночник трепет. Здесь определённо могло произойти убийство. Элегантное, запутанное, с ядом в хересе и потайными дверями. Я мысленно похлопала себя по щеке – фантазия, конечно, разыгралась не вовремя. Нужно быть практичнее.
Матвей искусно пришвартовал катер. Я выбралась на зыбкие доски причала, едва не оступившись, и почувствовала, как земля – или то, что за неё сходило, – упрямо колышется у меня под ногами.
– Всё в порядке? – Матвей легко спрыгнул рядом, его рука на мгновение коснулась моего локтя, помогая обрести равновесие. От его прикосновения стало неожиданно тепло.
– Спасибо, – выдавила я, стараясь выглядеть достойно. – Просто… земля уходит из-под ног. В прямом смысле.
– Здесь к этому привыкаешь, – усмехнулся он. – Через пару дней будешь чувствовать себя старой, бывалой морячкой. Вещи я потом подниму. Вас встретят.
И правда, от дома к причалу вела узкая, вымощенная камнем тропинка, и по ней медленно, словно нехотя, спускалась высокая, костлявая фигура мужчины. Он был в тёмном свитере и прочных штанах, а его лицо, испещрённое морщинами, казалось, было высечено из того же гранита, что и скалы острова.
– Борис Игнатьевич, – тихо сказал Матвей, и в его голосе прозвучала какая-то сложная нота, не то уважение, не то раздражение. – Хозяин.
Борис Игнатьевич остановился в паре метров от нас. Он не улыбнулся, не протянул руку для приветствия. Он просто окинул меня с головы до ног тяжёлым, оценивающим взглядом. В его глазах не было ни капли гостеприимства, лишь холодное, стойкое безразличие.
– Озерова? – буркнул он. Голос у него был низкий, хриплый, будто наждачная бумага.
– Да, здравствуйте, я Камилла, – залепетала я, чувствуя себя школьницей, вызванной к директору.
– Понял. Пойдёмте, разместим. Катер через три дня, в четверг, в десять утра. Не опаздывайте.
Развернувшись, он пошёл обратно к дому, не удостоверившись, следую ли я. Я бросила прощальный взгляд на Матвея, который снова улыбнулся, на этот раз как-то ободряюще, и поплелась за своим новым хозяином, чувствуя, как романтичный флёр приключения стремительно испаряется, сменяясь лёгкой, но оттого не менее неприятной тревогой.
Внутри «Последний причал» оказался немногим светлее, чем снаружи. Массивная дубовая дверь скрипнула, впуская меня в просторный холл с каменным полом и громадным камином, в котором, к моей радости, потрескивали поленья. Воздух пах старым деревом, воском и чем-то ещё – может быть, морской солью, а может, и вековой пылью. Было прохладно, но не сыро. По стенам висели почерневшие от времени картины с морскими пейзажами и чучела крупных морских птиц, от которых у меня ёкнуло сердце. Их стеклянные глаза следили за мной с немым укором.
– Ужин в семь, – отрубил Борис Игнатьевич, указывая мне на лестницу. – Ваша комната – на втором этаже, в конце коридора. «Комната Чайки».
– «Комната Чайки»? – переспросила я, пытаясь внести в голос нотку лёгкости. – Поэтичное название.
Он фыркнул.
– Просто комната с видом на море. И на птичий базар. Там шумно. Но вам, я смотрю, романтика нужна.
Он произнёс это с такой убийственной иронией, что я покраснела и, пробормотав что-то невнятное, потащила свою сумку по скрипучим ступеням наверх. Комната оказалась просторной, с высоким потолком и тем же величественным видом на бушующее море. Окно действительно выходило на утёс, где кружили сотни чаек, их крики были слышны даже сквозь стёкла. Убранство было аскетичным, но чистым: кровать с медным шаром на спинке, комод, письменный стол и кресло-качалка у камина. Моя крепость. Моё убежище для творчества. Я сбросила промокший плащ и присела на край кровати, слушая, как за стеной воет ветер. Чувство изоляции, полной и безоговорочной, накрыло меня с головой. До четверга – целых три дня. Ни интернета, ни стабильной сотовой связи, как предупреждал тот самый проспект. Только я, мои мысли и горстка незнакомцев.
Спустя час, приведя себя в порядок и немного освоившись, я отважилась спуститься вниз. Из гостиной доносились голоса. Я застыла в дверях, наблюдая. В кресле у камина сидела женщина лет сорока с безупречной осанкой и строгим пучком волос. Она что-то вязала, и её пальцы двигались с почти машинной точностью. Рядом, в другом кресле, располагался дородный мужчина с седеющими висками, погружённый в чтение толстой финансовой газеты, которая выглядела здесь анахронизмом. Супруги, Ольга и Аркадий, как я позже узнала.
У окна, почти сливаясь с сумерками, стоял худощавый мужчина в очках. Он не читал, не смотрел в окно, а просто стоял, заложив руки за спину, и его неподвижность казалась зловещей. Орнитолог Виктор.
На диване, разглядывая свой маникюр, сидела миловидная блондинка в белом свитере. Она ловила моё отражение в тёмном окне и улыбнулась ему, а затем и мне, когда я вошла. Улыбка была открытой, почти вызывающе дружелюбной.
– А, новенькая! – воскликнула она. – Ирина. Я медсестра, на практике тут, если что. Чай, аспирин, успокоительное – ко мне.
Я представилась, чувствуя, как на меня устремляются все взгляды. Даже орнитолог медленно повернул голову. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.
– Камилла, – произнесла Ольга, не поднимая глаз от вязания. – Необычное имя. Вы одна?
– Да, – кивнула я. – Приехала… поработать. Над книгой.
Аркадий зашуршал газетой.
– Книгой? В таком месте? – произнёс он, и в его голосе прозвучало то же снисхождение, что и у Бориса Игнатьевича. – Надо же. Романтики ищете. Ну, вы её тут найдёте, с избытком.
В его словах была какая-то странная двусмысленность. Я хотела что-то сказать, но в этот момент в комнату вошёл Борис Игнатьевич с подносом, на котором стоял чайник и несколько чашек.
– Чай, – коротко бросил он, ставя поднос на низкий столик.
Мы устроились в молчании, которое нарушал только треск поленьев и завывание ветра в трубе. Напряжение витало в воздухе, осязаемое, как запах дыма. Эти люди не были друзьями. Они даже не были просто соседями по отелю. Они были группой незнакомцев, запертых в одной клетке непогодой и обстоятельствами. И я стала новым звеном в этой хрупкой цепи.
Ирина разливала чай. Когда она протянула чашку Виктору, их пальцы ненадолго соприкоснулись, и я заметила, как взгляд орнитолога метнулся в сторону, а на щеках Ирины выступил лёгкий румянец. Ольга наблюдала за этой сценой с каменным лицом, а её муж за его газетой делал вид, что ничего не замечает.