Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 9)

Её сердце сжалось.

В следующее мгновение она увидела, как тело оленя дернулось. В его боку – древко стрелы. Он пошатнулся… и рухнул. Медленно, как падающее дерево в тишине леса. Глухой звук удара тела о землю сотряс не только воздух – он прошёлся дрожью по её позвоночнику.

– НЕТ! – вскрикнула Руна, сорвавшись с места.

Она бежала, что было сил, но с каждым шагом животное отдалялось. Мгновения растягивались в вечность. Трава под ногами становилась всё гуще, движения – всё тяжелее.

Ноги подогнулись. Она рухнула на колени. И тогда – увидела кровь.

То самое платье, что было на ней, теперь снова покрыто алыми пятнами. Кровь стекала по ткани. Липкая, тягучая. В нос ударил её тёплый металлический запах.

– Нет… Нет… НЕТ! – закричала она, вонзая пальцы в мягкую землю. Она вырывала траву с корнями, с комьями земли, разбрасывая вокруг себя в истерике.

Небо потемнело. Шум водопада вернулся – теперь как рев тысячи голосов. Солнце исчезло за чёрными облаками, и всё вокруг начало исчезать, распадаться.

Она оставалась на коленях – одна, посреди разрушающегося мира.

И только внутри – пульсировало то же слово, что и раньше:

Помоги…

Мир рухнул, и тьма поглотила всё.

Следующее, что ощутила Руна – воздух, жадно врывающийся в лёгкие, будто после долгого погружения в чёрную бездну. Глаза распахнулись – резкий свет обжёг зрачки. Тело было тяжёлым, кожа – липкой. Она сидела на деревянном полу, совершенно нагая, с кожей, запачканной кровью и землёй, в комнате, больше напоминающей баню, чем жилое помещение.

Пахло паром, древесиной и чем-то ещё… железом? Кровью?

В центре стояло большое корыто, выдолбленное из цельного дерева. От стен струился приглушённый свет, ломающийся на влажном воздухе. Всё выглядело нереальным – будто сон, продолжающийся за гранью сна. Сердце стучало медленно, с глухими ударами. Сознание плавало между двух миров – прошлого и настоящего.

За дверью послышались шаги.

Она вскочила и, дрожа от холода и страха, метнулась за ближайшую колонну. Кожа прилипала к дереву, волосы спутались, дыхание было частым.

В проёме появилась женщина.

Та самая пожилая служанка, что вела её от дома на церемонию. Сейчас она выглядела иначе. Не как безмолвная тень обряда, а как человек. Живой. Уставший.

В руках она несла тяжёлое ведро, от которого дрожали её руки. Подойдя к краю корыта, женщина с усилием вылила в него воду – пар тут же взвился в воздух, затуманив всё вокруг. Затем она заговорила, тихо и спокойно:

– Не бойся, дитя. Моё имя – Кэйа. Я здесь старшая из слуг.

Голос её был тёплым, будто треск пламени в очаге. Она медленно подошла к Руне, не делая резких движений, и осторожно коснулась её руки. Потом – погладила по спутанным волосам.

– Я знаю, тебе страшно. То, что ты пережила на площади… это был настоящий кошмар, дитя.

– Ч-что произошло?.. – Руна говорила с трудом. Голос дрожал, будто у раненого зверя.

– Ты потеряла сознание, – с печалью ответила Кэйа. – Ярл велел отнести тебя в дом.

На губах Руны появилась горькая усмешка.

– Я всё ещё здесь, – выдохнула она. В её голосе звучало разочарование, как у человека, которого забыли вырвать из плена.

– Дитя… тебе нужно смыть с себя этот день. Я помогу тебе.

Она повела Руну к корыту, поддерживая за локоть, словно боялась, что та упадёт. Вода была тёплой, но не приносила утешения. В ней отражались тени сегодняшнего дня. Всё тело отзывалось болью, страхом, холодом. Никакая температура не могла согреть ту бездну внутри, куда она провалилась.

Кэйа опустила деревянную кружку в воду и стала бережно поливать плечи Руны. Прикосновения были материнскими – мягкими, внимательными, будто кто-то впервые в жизни прикасался к ней не ради боли.

Руна сидела, ощущая, как тонкие струи воды стекали по её коже, смывая пыль, грязь, траву, кровь… но не вину. Не отчаяние.

– Ты сильная девочка, Руна, – прошептала Кэйа, обводя взглядом руки девушки, по-прежнему дрожащие. – Твоё сердце – храброе. Не дай этому миру сломать тебя. Не позволяй ему омрачить то, что в тебе светлого. Ты не из тех, кто должен жить в мире зла. Ты способна его изменить. Ты изменишь всё.

Руна вскинула на неё глаза, полные боли.

– Как?.. Как мне изменить это всё, Кэйа? Всё вокруг прогнило – до самого костного мозга. Всё, чего касаюсь, разлагается. Они празднуют, пока мы гибнем.

– Всё пройдёт, дитя. Всё пройдёт, – ответила женщина, продолжая поливать её волосы, пока с концов не закапала тёмная вода. – Но ты должна остаться собой.

Слова звучали почти как заклинание, как оберег, наложенный на душу. В них не было ложной надежды. Лишь тихая вера, способная удержать в этом мире.

После купания Кэйа отвела Руну в маленькую комнату, уложила на узкую кровать, накрыла шерстяным пледом. Ткани пахли сушёными травами и древесным дымом. Впервые за долгое время Руна почувствовала тепло. Не телом – душой.

Снаружи всё ещё доносились голоса праздника – гулкие, пьяные, невнятные. Смех. Песни. Кто-то ронял посуду. Кто-то спорил. Город пил, ел и веселился, будто не было крови, боли и жертв.

Но в доме ярла было темно и холодно, как в логове зверя.

Город медленно просыпался, будто выныривал из густого пепла ночи. Сквозь ставни пробивались мягкие лучи утреннего солнца, окрашивая комнату в медово-золотой свет. Где-то вдалеке лениво кричали чайки, и ветер доносил слабые, затухающие отголоски праздника. Новый день вступал в свои права – спокойный, но неумолимый.

Руна открыла глаза и застыла, внимательно оглядываясь. Комната была ей незнакома – просторная, залитая светом, богатая до неприличия. Массивные балки потолка, покрытые резьбой, шкура медведя на полу, тяжёлые ткани, свисающие с окон и стены, будто из дворца. Это место было во сто крат роскошнее её родительской землянки, – и, пожалуй, во столько же раз – холоднее.

Она поднялась на локтях, сдерживая дрожь, и провела рукой по мягкому покрывалу.

Вчерашнее обрушилось на неё мгновенно, как ледяная вода – пламя костра, слова ярла, кровь на её руках. Сердце ударилось в грудь. Уголки губ едва коснулась тень улыбки – быстро стёртая горькой мыслью:

– Неужели женщины меняют свою свободу на всё это? На серебро, на бархат и вышивку? – прошептала она в пустоту. – Лучше жить в хлеву, чем гнить в золотой клетке.

За дверью послышались осторожные шаги. Через секунду створки отворились, и в комнату вошли несколько девушек – служанки, молчаливые и скромные. В руках они несли шёлковые платья, украшения, ожерелья и нарядный хенгерок – лёгкое одеяние для утреннего приёма. За ними тянули небольшое корыто, уже наполненное водой с лепестками и травами.

Руна лишь бросила взгляд в потолок и, не скрывая иронии, процедила:

– Снова вы. Предвестницы несчастья с кружевами и звоном серебра.

Никто не ответил. Лишь скромно опустили головы и продолжили своё дело – раскладывать ткани, расправлять подолы, развешивать украшения. Казалось, у этих девушек было лишь одно предназначение – готовить чужую женщину к чужой жизни.

– Госпожа, – раздался тихий голос одной из них, – пора умываться. Затем – к завтраку. Ярл уже ждёт вас.

– О нет. Нет, нет! – воскликнула Руна, сбросив покрывало и сев на край кровати. Она ловко накинула на плечи тёплую накидку и босыми ногами ступила на мягкую шкуру. – Вы собираетесь ещё и умывать меня? Это уже за гранью безумия.

Служанки переглянулись, сбитые с толку её резкостью. А Руна, не теряя ни секунды, выскользнула из комнаты и шагнула в коридор, где воздух казался холоднее и строже.

Она шла наугад. Одинаковые двери, гулкие шаги, равнодушные стены. Где выход – неважно. Главное – уйти. Подальше от бархата и шёлка. От взглядов. От него.

– Святые духи! – раздался за спиной знакомый голос. – Куда же ты, нагишом, дитя?

Кэйа.

Пожилая женщина догнала её, подняв подол своей юбки, и уже почти шептала, пытаясь не привлечь внимание:

– В одной накидке по дому ярла! Руна, милая, ты с ума сошла? Возвращайся. Давай-ка, приберём тебя. Волосы растрёпаны, плечи голые…

С трудом развернув девушку, она буквально втолкнула её обратно в спальню, где слуги замерли, ожидая дальнейших указаний.

– Ах, Кэйа… – Руна в отчаянии сжала край накидки. – Прошу тебя. Скажи им всем уйти. Я не могу… Не сейчас.

– Ступайте на кухню, – велела Кэйа строго, обернувшись к девушкам. – Готовьте завтрак. И скажите повару – ярл голоден.

Слуги склонились и поспешно удалились, только шёпот их шагов ещё тлел в воздухе. Руна рухнула на кровать, закрыв лицо руками.

Кэйа присела рядом и обняла её, как мать обнимает дрожащего ребёнка.

– Девочка моя… Я знаю, как тебе больно. Я правда знаю. Но теперь ты жена ярла. Это – не наказание, дитя. Это судьба. Да, он суров. Да, он темен… Но он чтит традиции. Он не обидит тебя, если ты не сломаешься. И ты не должна. Держи голову высоко.

– Как же, – горько усмехнулась Руна. – Голова высоко, а корни в навозе. Ты видела, как на меня смотрят? Крестьянка. Игрушка. Случайность. Они ждут, когда я запнусь, чтобы шептать за спиной. Но даже если бы никто не знал, я ведь знаю. Я – та, кто родилась в хлеву, среди кур и холода. Я – не одна из них.

Кэйа посмотрела на неё с теплотой и силой.

– Послушай меня. Ты – вода. Жестокий путь у неё – пробивает скалы, бурлит, срывается вниз… Но она всегда течёт вперёд. Таков и твой путь. Ты не выбрала его. Но ты – идёшь. И в этом твоя сила.