Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 11)

Не физический, но внутренний. Руна резко поставила кубок на стол, звон разнёсся по залу. Её дыхание стало резким, как у загнанной лани. Она встала. Но едва поднялась со скамьи, как Асгейр крепко схватил её за запястье.

– Сядь на место.

Рука его была горячей и цепкой, как капкан. Руна встретилась с ним взглядом. В её глазах – не страх. Отвращение. Прямое, обнажённое, почти не человеческое. Секунду она просто смотрела – а потом сказала:

– Я не голодна. Мне нужно подышать. С вашего позволения, господин.

Последнее слово, сказанное почти ядом, тем не менее прозвучало с достоинством.

Асгейр, довольный тем, как всё повернулось, отпустил её руку. Глаза его скользнули за ней до самых дверей, и он, не дождавшись их закрытия, уже рявкнул слугам, чтобы несли следующую тарелку.

На улице было прохладно. Солнце только-только поднялось, оставляя на крышах дымчатые блики. Улицы постепенно наполнялись жизнью – коровы мычали, торговцы выкрикивали цену на вчерашнюю рыбу, дети играли в грязи. Всё было таким, каким оно всегда было.

Но Руна чувствовала себя так, словно ходит по миру, которого уже не существует. Всё внутри было иным. Её душа – будто вывернута наизнанку.

Она не знала, куда идёт, пока ноги сами не направили её к землянке родителей.

Хоть одно знакомое место. Хоть один тёплый след прошлого…

Сердце защемило при мысли об отце и матери. Нет, она не ждала любви. Не ждала понимания. Но сердце любило – вопреки всему.

Вдали, у края деревни, показался их дом. Простой, низкий, с провалившейся крышей – всё такой же, как в детстве. Руна ускорила шаг, почти побежала. Тёплая надежда стучала в груди.

Но когда она потянула за дверную ручку – та не поддалась.

Заперто.

На деревянной петле висел ржавый амбарный замок. Странно. В это время мать должна быть дома.

– Наверно, ушла в таверну, как обычно… – пробормотала Руна, осматриваясь.

Она повернула обратно – по той самой дороге, что ходила десять лет подряд. Эта тропа была частью её самой: каждый поворот, каждый клок травы был знаком, как шрам на теле. И всё же сегодня она казалась… чужой.

Таверна встретила её грубым запахом хмеля и дыма. Всё те же лица, что много лет назад смотрели на неё с презрением, теперь замерли в неожиданной тишине.

Руна вошла. Белое платье, серебряное украшение на лбу – она была как солнечный луч в этом пыльном логове.

За стойкой стояла женщина со светлыми волосами, раздавая указания молодой служанке. Увидев Руну, она на мгновение опешила, а затем широко, почти раболепно улыбнулась.

– Госпожа! Что привело вас в нашу скромную таверну?

Руна моргнула. Эти слова…

Как хлестнула память: тот день, когда в этом пороге появился Асгейр. Когда всё началось. Когда её судьба была отдана в чужие руки.

Лица в таверне смотрели на неё теперь с уважением. Почтением. За пару дней она стала кем-то. Стала не тем, кем была.

Самая страшная сила в этом мире – не ярость, не война. А богатство. Люди готовы отдать за него всё: честь, достоинство, совесть. Готовы поклоняться тому, кого вчера презирали.

– Я ищу Ингрид. Она здесь работает, – голос Руны был сдержанным, почти уставшим.

– Ах… госпожа, простите… Я не сразу поняла… – женщина замялась, облизнула губы. – Вы вошли и буквально озарили это место своим…

– Как вас зовут? – резко перебила её Руна.

– А?.. А-Астрид. Моё имя – Астрид, госпожа.

– Пожалуйста, Астрид. Мне действительно важно знать… где моя мать. Где Ингрид?

С каждой минутой Руна ощущала, как раздражение нарастает в ней, словно нарыв. Лесть, звучащая из уст Астрид, липла к коже, как затхлый мёд. Она смотрела на этих людей – на пьяные лица, пытающиеся напустить на себя важность – и не могла сдержать брезгливую усмешку.

Пьяницы с усилием выпрямляли спины, подтягивали животы, надеясь казаться достойными. У одних взгляд плавал в воздухе, не в силах остановиться ни на чём конкретном, у других в глазах читалось отчаянное желание угадать, какой именно поклон понравится госпоже.

– Ах да… – словно между делом сказала Астрид, склонившись к Руне. – Ингрид больше не работает здесь. Сказала, что больше никогда не переступит порог этой… «дыры для черни». С мужем ушла. Хлопнула дверью как настоящая госпожа.

Руна замерла. Да, мать вполне могла сказать подобное. Однако сердце сжалось не от слов, а от подтекста: они ушли. Исчезли. Без предупреждения. Без объяснений. И теперь их нигде нет.

– Неужели… – прошептала она, будто сама себе.

Может, он убрал их? Или купил? Или… избавился, как от помех?

Она выпрямилась и, почти не глядя на Астрид, произнесла:

– Благодарю вас.

И вышла.

За её спиной облегчённо выдохнули. Мужчины расслабили втянутые животы, один даже закашлялся. Женщина у стойки смахнула пот со лба. Быть приличным – трудно. Но казаться приличным перед теми, кто выше тебя… – невозможно.

На площади было шумно, но отца не было видно ни у конюшни, ни у торговых лавок. Они с Ингрид словно испарились. Руна шла мимо людей, чувствую на себе взгляды, липкие и жадные. Будто она стала экспонатом в музее чужой зависти. Шёпот, взгляды, полураскрытые рты. Её злость кипела внутри.

– Все выжили из ума… – прошептала она себе под нос.

И тогда она вернулась.

Она переступила порог дома ярла – сжатая, напряжённая, как струна. И тут же остановилась.

В тронном зале, почти пустом, стояли двое. Женщина в тёмно-зелёном сарафане, с мехом лисицы на плечах, вся усыпанная кольцами и браслетами, как драгоценная ёлка. Каждое её движение сопровождалось блеском и звоном. Она грациозно поправляла мех, раздавая указания слугам, будто родилась среди золота.

Рядом – мужчина. В дорогом сером кафтане, лицо надменно-удовлетворённое. Его лысина предательски блестела под светом факелов.

Руна замерла.

Её тело не двигалось, но в голове шумело. Неужели… Неужели это действительно…

– Матушка?… Отец? – голос вырвался сам собой, дрожащий, полный непонимания.

Два надушенных, напомаженных человека вздрогнули, обернулись и вылупили глаза. Варди первым пришёл в себя – подтолкнул жену локтем и расплылся в показной улыбке:

– Гляди, какая! Дочка! Да ты, пожалуй, краше самой королевской крови. Мы с матерью…

Он не договорил. Руна уже не слышала.

Она схватилась за голову, сделала несколько шагов в сторону и, дрожащим голосом, то ли смеясь, то ли плача, заговорила:

– Нет… нет, только не это… Это сон. Просто кошмар… Скажите, я сейчас проснусь. Я проснусь – и всё вернётся как было…

Но сон не кончался.

Перед ней стояли люди, которых она когда-то любила. Люди, пахнущие хлебом и копотью. А теперь… один – как напыщенный индюк, другой – как вешалка для украшений. Они не принадлежали этой реальности. Или принадлежали слишком охотно.

Ингрид держалась прямо, поправляя увесистые серьги, а на пальцах её сверкали кольца – как кандалы чужого успеха.

– Вот на это… – сказала Руна, сдерживая рвущиеся слёзы, – вы обменяли свою дочь? Это вас теперь устраивает? Это – моя цена?

Ингрид приоткрыла рот, будто собиралась что-то ответить, но Варди перебил её, шагнув вперёд.

– Послушай, дочурка… – его лицо сморщилось в гримасе превосходства, – ты должна быть нам благодарна. За всё. За еду. За крышу над головой. За эти тряпки, в которые тебя вырядили. Да, да! Не гляди так! Хенгерок твой, пожалуй, дороже всех наших прежних лет вместе взятых. И не смей поднимать голос. Даже будь ты правительницей всей земли от Хардрога до Триглава – рот на родителей ты не откроешь.

Руна выпрямилась, как натянутый лук.

– Увы, отец… – голос её дрожал, но был ясен, – это вы должны быть благодарны. Ведь я – ваш самый дорогой товар. Самый удачный обмен в вашей жизни.

И на этом разговор закончился.

Она развернулась, резко, не глядя больше ни на мать, ни на отца, и поднялась по лестнице. Слёзы наворачивались на глаза, ком стоял в горле, но плакать она не имела права. Не здесь. Не перед ними.

Ещё чуть-чуть – и она закричала бы.