Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 12)

Эта сцена была последней каплей. После всего, что произошло… после ночи, после улиц, таверны, взглядов – её родители оказались венцом издевки.

И этот мир, что притворялся светлым, вдруг показал своё лицо – и оно было уродливее, чем она могла себе представить.

Глухой хлопок двери отозвался, как выстрел. В тот же миг, будто сорвав замок, изнутри вырвался гнев, долго копившийся в груди.

Руна метнулась к прикроватной тумбе – её рука инстинктивно схватила тяжёлый канделябр. С рыком, как дикая, она метнула его в стену. Звон серебра, глухой удар – и осколки разлетелись по комнате, свечной воск расплылся по полу пятнами, словно кровью. Её дыхание было прерывистым, лицо пылало.

Злость струилась в венах вместо крови. Её пальцы дрожали, обхватывая первое, что попадалось под руку: кольца, браслеты, ожерелья, серебряная тика – всё полетело на пол, звеня, катясь в тени под кровать и комоды. Она срывала с себя украшения с яростью, с криком, от которого дрожали стёкла.

Молния разорвала небо за окном. Над городом распласталась чёрная туча, будто откликнувшись на её гнев. Где-то вдали громыхнуло. Комната наполнялась электричеством, как перед бурей.

И тогда Руна заметила зеркало.

Оно стояло на резном столике у стены, массивное, в деревянной раме. Она подошла к нему, тяжело дыша, и застыла.

Отражение не узнавало её.

Вместо знакомых изумрудных глаз – зрачки, затянутые угольной чёрнотой, бездонные, как ночь. Лицо пепельно-серое, чужое. По коже – сеть тёмных вен, словно отравленные корни расползались от шеи к щекам. Её волосы растрёпаны, губы искусаны, а руки дрожат, как у одержимой.

Она стояла, опершись о стол, глядя в себя – или в нечто, что пришло вместо неё. Всё сгустилось, сосредоточилось, – и в следующую секунду разряд: пронзительный, первобытный крик вырвался из её глотки, сотрясая стены вместе с раскатом грома.

Дверь распахнулась.

Вбежала Кэйа, за ней – несколько служанок, перепуганные и сбившиеся с ног. Их взгляды метались по комнате: разбросанные украшения, осколки, воск, вывороченное постельное бельё, зеркало, всё искажённое.

Руна сидела на полу, поджав колени, голова опущена. Сгорбленная, беззащитная, опустошённая. Кэйа рванулась к ней, но остановилась, увидев её лицо. На мгновение женщина побледнела. Затем быстро сорвала с кровати простыню и набросила Руне на плечи, прикрывая её от глаз остальных.

– Живо всё убрать! Сейчас же! – её голос был резким и твёрдым, – Если ярл вернётся с охоты и увидит это безумие – не сносить нам голов. И молчок! Ни слова. Особенно об этом… – она бросила взгляд на зеркало, в котором дрожало темное отражение.

– Думаю, господин Асгейр не обязательно должен знать, куда пропадает его бархатное вино… – тихо, почти с усмешкой добавила она. – Поняли меня?

Служанки закивали и поспешно начали собирать вещи. Кэйа, бережно придерживая Руну, повела её из комнаты, всё время оглядываясь, прикрывая волосы девушке, пряча её лицо от лишних глаз.

Они молчали всю дорогу до умывальни. Простая деревянная дверь закрылась с мягким щелчком. Внутри – деревянные скамьи, кувшины с водой, корзины с чистыми полотенцами. Место, где всё должно было быть очищено.

Кэйа закрыла засов и повернулась.

– Дитя… что с тобой произошло? – голос её стал тише, хрипловат. Она сама не ожидала, что увидела.

– Я не знаю… – Руна сжалась, всхлипывая. – Я не понимаю… Я…

– Тихо, тихо, девочка. Дыши. – Кэйа опустилась рядом, обняла её, придерживая за плечи. – Ты в безопасности. Здесь ты в безопасности.

Она аккуратно отвела волосы с лица Руны. Прядь за прядью. Под каждым завитком – следы недавней метаморфозы. Бледность. Венозный рисунок. Следы слёз. Но самое страшное – это пустота. Та, что сидит глубоко внутри и не отпускает.

– О, великая Фрейа… – прошептала женщина, сжимая её сильнее. – Бедная, бедная девочка…

Так они и сидели. Пока солнце не склонилось к горизонту. Тени удлинялись, скамья стала прохладной, но ни одна из них не пошевелилась.

В дверь тихо постучали. Один, два, три раза.

– Госпожа? Госпожа Руна? – голос юной служанки, осторожный.

– Войдите, – сказала Кэйа, не поднимаясь.

– Простите меня, госпожа… Я должна передать. Господин Асгейр… он ждёт вас. В своих покоях.

Руна едва кивнула. Кэйа посмотрела на неё, как на приговорённую.

– Это чувство… – прошептала девушка, глядя в пол. – Оно не уходит. Оно всегда со мной. Это… безысходность.

Кэйа присела на корточки, взяла её за руки.

– Я знаю. Но ты должна быть сильной. Ты должна быть – собой.

Она принесла длинную белую ночную сорочку. Материя холодила, ткань почти невесомая.

– Ты должна быть в белом, дитя. Таков обычай.

Руна ничего не сказала. Она только бросила взгляд на зеркало – теперь в нём отражалась лишь усталая, истощённая девушка с печалью во взгляде.

Коридор был длинным и тёмным, освещённым редкими факелами. Кэйа шла рядом, держась чуть позади. У покоев ярла она остановилась, повернула Руну к себе, задержала её взгляд.

– Всё пройдёт, дитя. Всё. Только не дай этому миру сломать тебя.

Она отпустила её руки, и в следующий миг уже шла прочь, губы крепко сжаты, глаза увлажнились.

А Руна стояла у двери. Готовая переступить порог, за которым не было ничего, кроме холода.

В покоях ярла царил полумрак. Свет от множества свечей тлел по всей комнате – в канделябрах, настенных держателях, на подоконнике и даже у постели. Пламя дрожало, отбрасывая на стены искажённые тени – как будто комната жила собственной жизнью, полной полузабытых голосов и стонов.

На полу, в самом центре, раскинулась шкура чудовищного медведя. Челюсть хищника всё ещё была распахнута в зловещем оскале, когти сверкали, будто могли вот-вот сдвинуться. Руна машинально сделала шаг в сторону – казалось, что зверь всё ещё жив и наблюдает.

Стены были украшены оружием – старинные щиты, кинжалы, несколько длинных мечей, явно не церемониальных. Пламя свечей танцевало на отполированных лезвиях, оживляя их сталь.

У окна, словно хищник, устроилась огромная кровать с резными опорами и меховыми покрывалами. Она казалась не для человека, а для самого зверя, что лежал на полу.

На краю кровати, спиной к ней, сидел Асгейр. По пояс обнажённый, с растрёпанными, влажными от дождя волосами, он не обернулся, когда Руна вошла. Лишь в момент, когда за её спиной с глухим щелчком захлопнулась дверь, он заговорил:

– А ты не особо-то торопилась к своему мужу, – голос его был тихим, но в этой тишине прозвучал почти как удар плетью.

Руна не ответила. Она стояла у порога, сжав ладонью рукав ночной сорочки, пытаясь унять дрожь.

– Молчанка? – хмыкнул он и повернул голову вполоборота. – Знаешь… Твоё молчание мне начинает даже нравиться. Иди сюда. Помоги. Мазь и бинты на столе.

Ноги сами повели её вперёд. Мимо оружия, мимо челюсти мёртвого зверя. К низкому дубовому столику у кровати. На нём лежали тканевые повязки, флакон с густой мазью, от которой исходил терпкий запах сандала и облепихи.

Асгейр сидел неподвижно. Его плечо пересекала глубокая рваная рана, свежая, с рваными краями, как будто её оставили зубы или шип дерева.

– Гроза до смерти напугала мою лошадь, – произнёс он, словно рассказывая анекдот. – Сбросила меня прямиком на обломанное дерево. Чуть не угодил в объятия Хель.

Руна молча взяла мазь и опустилась на колени рядом с ним. Кончиками пальцев она начала наносить состав на рану. Руки дрожали едва заметно, но он почувствовал.

– Страшно? – спросил он негромко.

Она ничего не сказала. Просто продолжала бинтовать рану. Её губы были плотно сжаты, а зелёные глаза не поднимались от бинта.

Асгейр наблюдал за ней. В его взгляде было нечто дикое – не похоть, не страсть, не восхищение, – скорее интерес хищника, изучающего движение добычи.

– Твоя красота… может принести много бед, – сказал он глухо. – Будь осторожна, жена ярла.

Он казался будто вырезанным из камня: мускулистое тело, иссечённое шрамами, как карта прожитых войн. Спина – как кора древнего дерева, вся в следах от клинков, стрел, когтей. Его голос, хриплый и глухой, отдавался в её груди тяжёлым грузом.

– Ты сегодня ходила в таверну?

Руна на миг подняла глаза.

– Я искала свою мать, – сказала она тихо.

Асгейр медленно повернулся к ней. Его рука осторожно, почти нежно, коснулась её подбородка, заставив поднять лицо.

– Запомни, – его голос стал холодным, – жена ярла Вестмара не ходит по таким местам. Это ниже тебя. Ты меня поняла?

– Да, – выдохнула она.

В этой комнате не было дверей. Лишь стены. Стены и он.

Асгейр поднялся. Его шаги – тяжёлые, будто земля под ним дрожала. Он обошёл Руну и остановился у неё за спиной. Она не оборачивалась. Просто стояла. Затаив дыхание. И когда его руки коснулись её спины и нащупали завязку сорочки – её сердце стукнуло громче грома за окном.