Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 13)
Слёзы подступили к глазам, но она не всхлипывала. Не сопротивлялась. Только сжала губы и смотрела вперёд – на серебряный щит, висевший на стене. В его полированном боку отражалась она – маленькая, одинокая, в белом, как невеста, приносимая в жертву.
Асгейр стоял позади. Тишина затягивалась, словно петля, и Руна ощущала его взгляд на своей спине, как лезвие, медленно крадущееся вдоль позвоночника.
Пальцы мужчины легли на ткань у её плеча. Медленно, почти с тщательной аккуратностью, он спустил сорочку, обнажив кожу – бледную, холодную, как фарфор. Его ладонь провела по открытому плечу – тяжёлая, шершавая, будто обожжённая тысячей сражений. Он не спешил. Его движения были спокойны и размеренны – как у охотника, уже поймавшего добычу.
Он наклонился ближе, вдохнул её запах – волосы, кожа, тонкий аромат мази, оставшийся на пальцах. Его губы коснулись её шеи – медленно, почти нежно, как будто он хотел убедиться, что она ещё способна чувствовать. Один поцелуй. Потом ещё один – ниже, ближе к ключице. Руна стояла, не двигаясь, с застывшим дыханием. Она не могла – не хотела – шевельнуться.
– Ты думаешь, что можешь жить здесь, оставаясь дикаркой, – прошептал он ей в ухо, его голос был низким и плотным. – Но со временем ты научишься подчиняться. Научишься быть моей. Ты покоришься не потому, что я заставлю… а потому что ты сама захочешь склониться передо мной.
Он провёл пальцами вдоль её талии, задержался на изгибе спины. Его прикосновения не были грубыми, но от этого становились только страшнее. В каждом движении чувствовалась привычка – не спрашивать, не ждать ответа, брать.
– Ты ещё не знаешь, кем ты станешь рядом со мной, – продолжал он. – Но скоро узнаешь. Я сломаю всё дикое в тебе. Камень становится гладким, если над ним поработать. И ты не исключение.
Руна молчала. Страх парализовал каждую её мышцу. Словно волк, он ходил вокруг неё, наслаждаясь её тишиной, её неподвижностью, её вынужденной покорностью.
Асгейр отступил на шаг. Его глаза были прикованы к ней – оценивающие, тяжёлые, как приклад топора. Он взялся за завязки сорочки у её груди и, без усилия, стянул ткань вниз. Белое полотно упало к её ногам, как павшее знамя.
– Ложись, – сказал он коротко.
Руна не двинулась.
Он смотрел на неё долго. Затем шагнул вперёд, наклонился к её уху и, уже почти ласково, прошептал:
– Сделай это сама… или я сделаю это за тебя.
И тогда она подчинилась. Не потому, что хотела – потому что знала: другого выбора нет.
Снаружи, словно в унисон, взревела гроза. Молнии прорезали небо, и ворон закричал где-то снаружи, словно знал – что-то тёмное готовится прорваться наружу.
А где-то, в самой чаще Вестмарского леса, под треск еле живого огня и вой ветра, гулявшего по мху и корням, звучал смех. Он рождался тонко, глухо – как звон колокольчика на дне колодца – и с каждой секундой становился всё выше, звонче, почти истеричным. В узкой хижине, где травы сушились под потолком, а стены хранили запах веков, Аслог смеялась, запрокинув голову.
– Всё идёт, как должно, – прошептала она.
ГЛАВА IV
– Какой… дикий холод… Ч-что это? Кэйа? Мама?.. – голос её дрожал, обрывался, тонул в собственной тишине.
Но никто не ответил. Слова не находили ушей, только отскакивали от мёртвого воздуха и возвращались эхом, гулким и чужим. Руна сидела на промерзлой земле, прижимая к себе обнажённые колени, и вглядывалась в непроглядную темноту, столь плотную, что казалась живой. Это не был просто сон. Это было что-то большее – глубокий спуск в чью-то чужую память… или в её собственную?
Ночь не дышала. Ни звёзд, ни луны. Лишь сырая, вязкая тьма. Она больше не чувствовала своего тела – только тонкий ободок страха под кожей и безысходность, просочившуюся в кости. Её голос сорвался в шёпот:
– Милосердная Хель, дочь Локи… Я покорно иду к тебе, во тьму Хельхейма… Безжизненны здесь день и ночь… Прими меня, чья душа выжжена… В царствии твоём – быть может, легче, чем на земле…
Слова рассыпались в воздухе и погасли, как искры. В этом месте молитвы не долетали даже до собственных мыслей.
И вдруг – вспышка. Сначала тонкая, будто звук удара кремня о сталь. Искра, шорох. За её спиной, во мгле. Она вздрогнула и обернулась, но там – ничего. Пусто. И всё же, звук повторился. Снова и снова. Как будто кто-то разжигал огонь в чертогах пустоты.
Когда наконец послышался треск поленьев и вдалеке зажглось крохотное свечение – не тепло, нет, – но намёк на него, сердце Руны дрогнуло. Тусклый огонёк манил, одинокий, почти живой. Она поднялась, шатаясь, и шагнула к нему, замирая на каждом шаге. Пламя не приближалось. Оно просто было. Как знак.
– Есть здесь кто-нибудь? – позвала она, едва не плача. – Пожалуйста… Хватит мучить меня…
И в тот момент, когда мольба ещё дрожала в воздухе, где-то справа раздался детский плач. Он был тонким, щемящим. Голос девочки, не старше шести. Плач доносился словно сквозь толщу воды или сквозь стекло. Руна замерла. Где-то там, за этой невидимой преградой, кто-то был. Маленький кто-то. Один.
Спустя секунду – второй огонёк. И с ним – смех. Звонкий, искренний, всё у той же девочки. Она радовалась чему-то простому, несказанному. Затем – третий. И в нём уже был крик. Вспышка ярости. Детские всхлипы, и звук чего-то брошенного оземь.
Вокруг начали загораться огоньки – вспыхивали, как рой светлячков, с каждым разом ярче. И каждый не нёс света, а раскрывал суть: радость, страх, злость, одиночество. Каждый – как замочная скважина, в которую заглядывала Руна, видя нечто из прошлого…
Шепот. Теперь уже отчётливый. Женский голос – шершавый, завораживающий. Она уже слышала его. Но когда?
Руна шагнула назад, в панике озираясь. Под ногами захлюпала влага, и в тот же миг мир вокруг изменился. Ночь расступилась, открывая поляну, окаймлённую плотным, как мех, лесом. С каждым мгновением он будто сжимался вокруг неё, становясь всё выше, темнее.
Озеро. В центре поляны лежало озеро – чёрное, гладкое, как обсидиан. Оно не отражало ни неба, ни Руны. Лишь бездну. Оттуда снова зашептал голос:
– Нет… прошу… перестань…
– Прекрати! – закричала она, закрывая уши. – Я не хочу слушать тебя!
Но голос не унимался. Он звучал теперь повсюду – в воздухе, в воде, в собственном сердце. Озеро начало бурлить, как будто в его глубине вспыхнул пожар. Из-под поверхности, багровым отблеском, проступил странный свет.
И тогда небо взревело. Не просто громом – оно будто содрогнулось от боли, раздираемое изнутри. Чёрные тучи крутились в водовороте над лесом, и с высоты ударил вниз столб ветра – яростный, острый, как крик загнанного зверя. Воздух завыл. Земля вздрогнула.
Руна повернулась – и кровь застыла в венах.
Волны. Кроваво-красные волны, как при последней битве богов, хлынули на берег и омыли её ноги. Густая, плотная жидкость не была водой – это была кровь. Тёплая. Пахнущая железом и древним страхом.
Из глубины леса, между деревьев, разнёсся глухой, первобытный рёв. Он не принадлежал ни одному из зверей, что она знала. Это был звук, будто выпущенный из самого сердца древней тьмы. Взревел лес. Завыли деревья. И всё живое замерло, когда из кровавых волн озера медленно поднялась лапа – огромная, покрытая чешуйчатой шкурой, с когтями, длиннее мечей. Лапа вонзилась в берег, вздымая грязь и пар, словно сама земля пыталась оттолкнуть её.
Появилось оно.
Существо вышло на берег тяжело и неотвратимо, будто несло на себе вес веков. С каждым шагом содрогалась земля. Из тумана выныривал силуэт, разрастающийся в размерах. Оно было не просто большим – оно было несоразмерным, как воплощение страха. Тело, покрытое мокрой чёрной шерстью, переливалось в отблесках бурлящего озера. На ногах копыта, раздвоенные, мерзко хлюпали в кровавой жиже, поднимая брызги, в которых отражалось зарево неба. Из широкой груди вырывалось хриплое дыхание, тяжёлое, будто оно копило ярость столетиями.
Голова – будто бычий череп, но вытянутая, с мощными, закрученными назад рогами, опалёнными огнём. Из-под костяной маски, проросшей в череп, смотрели глаза. Красные, как раскалённый металл, полные чистой ненависти. Безумия. Проклятия. Они выжигали путь перед ним.
Это не просто страх. Это древний ужас, вставший перед ней. Чудовище из тех, что приходят в легендах, чтобы забрать жертву. Чтобы напомнить: человек – гость на этой земле. И Руна знала – он пришёл не просто так. Он пришёл за ней.
– Нет… – прошептала она, и даже её голос предал её, сломавшись. – Что ты такое?..
Зверь не ответил. Он лишь сделал ещё один шаг – медленный, словно наслаждаясь приближением. Кровь у него на морде, кровь на копытах, кровь – в каждом вдохе.
Она обернулась и бросилась бежать. Холод сковывал мышцы, земля под ногами была вязкой и скользкой, будто и она не хотела отпускать её. Лес захлопывался за спиной. Ветви хватали за волосы, корни цеплялись за ноги. Она слышала за собой топот – тяжёлый, глухой. Он преследовал.
Почва под её ногами хлюпнула. Она оступилась, соскользнула в грязь, и её тело упало, ударившись плечом о влажную корягу. Боль вспыхнула, но она не кричала. Она замерла. Понимая, что не успеет.