Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 14)

Тень зверя легла на неё, накрыв целиком. Он стоял рядом. Дыхание его било ей в затылок. Сердце сжалось в грудной клетке, будто предчувствуя конец.

Она медленно повернула голову, встречаясь взглядом с чудовищем.

И он смотрел на неё.

Он знал её имя.

Сознание возвращалось к ней неохотно, словно пробираясь сквозь густой туман. Оно цеплялось за обрывки ночного кошмара, не спеша отпускать. Каждое пробуждение было как ледяная пощёчина – и никогда одинаковым. Сны стирались, но осадок оставался, как след когтей на внутренней поверхности разума.

Она открыла глаза.

Асгейр лежал рядом – на спине, с рукой, бессознательно брошенной через грудь. Его дыхание было глубоким, спокойным, будто прошлой ночью ничего не произошло. Руна смотрела на него – и холод снова вцепился в позвоночник. Всё внутри неё сжалось. Его прикосновения ещё не исчезли с кожи. Он был рядом, но казался чудовищно далёким. Как будто чужая воля насильно врывалась в её жизнь – и теперь оставалась в ней навсегда.

Она осторожно, почти беззвучно поднялась с постели. Тонкие пальцы подхватили сорочку с пола – и шаг за шагом, будто пробираясь по краю обрыва, она вышла за дверь.

Дом был ещё тёмен и спокоен, будто весь мир вымер в предрассветной дреме. Прошлая ночь, со всеми своими тенями, затаилась где-то под кровом, наблюдая. Руна шагала по каменному полу босыми ногами, чувствуя, как прохладный воздух жалит кожу. Это было отрезвляюще.

Она не пошла в умывальню. Не в библиотеку. Не в сад. Её тянуло на улицу – туда, где ветер мог выдуть из груди страх. Где можно было хотя бы на миг снова стать собой.

Одежду она надела почти машинально – тёплое, грубое платье с подбивкой и шерстяной плащ. Заплела волосы в косу и, не произнеся ни слова, покинула дом.

Прохлада раннего утра вцепилась в щёки. Мелкий дождь тонкой пеленой окутывал всё вокруг – сквозной, почти невидимый, но цепкий. С каждым шагом становилось легче дышать. Сердце переставало сжиматься.

Неспешная прогулка сама собой привела её к конюшне ярла, где когда-то работал отец. Над низкой деревянной изгородью тянулся покрытый тёмной черепицей фасад, за которым прятался крытый манеж. Сквозь приоткрытые створки можно было увидеть стойла и силуэты лошадей, едва различимые в полумраке. Это место всегда вызывало в Руне странное чувство – смесь любопытства и благоговейного страха. Она часто смотрела на него издалека, но никогда не решалась подойти ближе.

– Доброе утро, госпожа, – раздался вдруг чей-то мягкий голос, наполненный теплом.

Руна обернулась и увидела мужчину. На вид ему было немного за пятьдесят, хотя седина, запорошившая волнистые волосы до плеч, придавала ему чуть большую строгость. Густая борода, покрытая той же серебряной пылью, почти полностью скрывала ворот поношенной рубахи, аккуратно залатанной. Но глаза… глаза у него были особенные – ясные, васильково-голубые, добрые до самой глубины. В них было то простое, бесхитростное тепло, которое не встретишь в чертогах и не купишь ни за какие дары.

– Доброе утро, – вежливо и немного удивлённо ответила Руна, всё ещё разглядывая его.

– Погода нынче куда менее приветлива, чем вы, – заметил он с едва уловимой улыбкой. – Не многим по нраву гулять в такую рань. Особенно под дождём.

– Похоже, мы с вами – из тех самых немногих, – сказала Руна, слегка пожав плечами. – Раз стоим здесь, под моросящим небом, и, похоже, даже не думаем прятаться.

Он мягко усмехнулся и, облокотившись на изгородь, кивнул в сторону стойл:

– Прекрасные создания, не находите?

– Поистине, – отозвалась Руна, задержав взгляд на одном из силуэтов. – Удивительно, как человек смог укротить таких гордых и свободных существ. Когда я была ребёнком, отец говорил мне, что они опасны и непредсказуемы. Что их можно подчинить только силой. Он никогда не впускал меня внутрь.

– Возможно, он просто хотел предостеречь вас, – ответил мужчина с тем же спокойствием. – Но, простите за смелость, не думаю, что вы из тех, кого легко напугать. А насчёт силы… Да, страх может заставить склонить голову. Но истинное подчинение приходит лишь от доверия. И оно куда крепче.

Он замолчал на секунду, будто прислушиваясь к собственным словам, а затем кивнул в сторону манежа:

– Пойдёмте. Покажу вам их ближе. А то дождь сейчас разойдётся – испортит вам и платье, и настроение.

– Платье меня заботит меньше всего, – слабо улыбнулась Руна и, осторожно переступив через лужу, направилась к укрытию.

Он пошёл следом. Как только они скрылись в деревянных стенах, за их спинами раздался раскатистый шум дождя – словно небо дождалось момента, чтобы выплеснуть всё накопившееся.

– Заходите. Познакомлю вас с ними, – сказал он, жестом приглашая пройти дальше.

Сердце Руны вдруг забилось чаще. Она чувствовала волнение, прямо как в детстве, когда впервые коснулась своего лука, не зная, сможет ли натянуть тетиву. Лошади казались ей почти мифическими существами – сильными, своенравными и чуждыми человеку. Она приблизилась к первому стойлу, чуть напряжённо дыша.

– Это Эрна, – с ласковой гордостью произнёс мужчина, поглаживая коричневую кобылу. – Подарок ярлу от одного бонда. Фритьеф его зовут. Уж хитёр тот старый плут.

Руна молча улыбнулась.

– А вот Бьёрг, – указал он на мощного серого жеребца, что потянулся к ним, фыркая. – Его нашли в лесу, у изорванной туши. Видно, волки недоели. Повезло ему – теперь он почти ручной. А это… – он ласково похлопал могучего чёрного жеребца, – Тор. Конь самого ярла.

– Красивый, – с восхищением произнесла Руна. – Мы уже встречались.

– Да, он особенный, – кивнул мужчина. – Говорят, ярл за него дорого заплатил. Даже поговаривали, что… обменял за него целое состояние. Правда это или нет – не знаю. А вот здесь – Далла и Фрида, – указал он на двух игривых кобыл, которые вели себя как неугомонные сестрицы. – Те ещё озорницы. Особенно Далла. Она как-то раз умудрилась утащить с меня плащ. Вон, рубаха до сих пор в дырках, – рассмеялся он, хлопнув себя по груди.

Руна невольно рассмеялась вместе с ним – легко, по-настоящему. На губах её впервые за долгое время появилась не тень улыбки, а искренний смех. Это утро было другим. Почти чужим на фоне тех, что она прожила в этих стенах.

– А вон ту… как зовут? – спросила она, указав в самый конец конюшни.

Там, в отдельном, тёмном стойле, стояла белоснежная лошадь. Её карие глаза с густыми ресницами смотрели не на людей, а куда-то вдаль – за пределы манежа, как будто душа её блуждала в других землях. В ней было что-то величественное. Один взгляд – и дыхание перехватывало.

– Я зову её Эйд, – тихо ответил он, и в голосе его послышалась тень. – Только не подходите слишком близко, госпожа. Она… непростая.

– Почему?

– Говорят, её привезли из поселения, которое недавно сожгли. Хозяина убили, а её забрали. Асгейр приказал держать в тесном стойле. Не кормить, пока не станет послушной.

Он замолчал, опустив взгляд, словно стыдясь чужого приказа. Руна сжала губы. Страх лошади был ей понятен. Она сама ощущала себя так – загнанной, запертой, лишённой права на бунт.

Руна подошла ближе. Эйд напряглась, фыркнула, поводила головой, будто предостерегая.

– Ну же, девочка… – мягко проговорила она.

На секунду лошадь даже прислушалась. Но внезапно резко встала на дыбы и издала пронзительный визг. Руна отступила назад. Эйд хлестнула копытом по доске стойла и недовольно мотнула гривой. Упрямая, гордая. Такая же, как и она.

– Невероятное животное, – прошептала Руна, глядя на неё.

Издали вдруг раздался голос – нервный, громкий, почти панический:

– Ру-у-на! Дитя моё! Где же ты?

Она обернулась и увидела Кэйу, торопливо приближающуюся к ним, прижимая плащ к груди.

– Вот это встреча, – улыбнулся мужчина. – Кажется, сегодня здесь людно как никогда.

– Руна, милая! Ты ушла ни свет ни заря, а я обыскалась. Пойдём, скорей.

Кэйа уже тянула её за руку, суетливо причитая, будто случилось великое несчастье. На выходе Руна вдруг остановилась, вспомнив:

– Подождите… – обернулась она. – Как вас зовут?

Мужчина посмотрел ей в глаза, и в его взгляде снова отразилось то тихое, искреннее тепло.

– Эспен, госпожа.

Руна кивнула – почти с благодарностью. И, уходя, всё ещё чувствовала, как внутри неё греется это утро, словно свет от угасающего огня.

Ярл уже ожидал её за длинным, добротно вырезанным столом. Комната была наполнена ароматами еды и едва заметным запахом дыма от погасшего камина. Воздух был тёплым, но неуютным – слишком много мрачных теней ползало по стенам в этом доме. Свет тускло пробивался сквозь узкие оконные проёмы, и всё в помещении казалось окрашенным в оттенки золы.

Асгейр сидел в полоборота, склонившись над миской с тушёной курицей, капустой и толчёной репой. Он ел молча, не удостоив её даже взглядом. На его лице не было ни интереса, ни раздражения. Он казался чужим – почти как тогда, в первый день их встречи, только теперь Руна уже знала, на что он способен.

Она тихо села напротив, отодвинувшись чуть в сторону, будто пытаясь создать хотя бы призрачную границу между собой и этим человеком. Взяв ложку, безразлично ковырялась в еде, не чувствуя голода. Молчание повисло между ними плотным серым покрывалом. Лишь стук посуды и шорох пламенеющих поленьев в очаге нарушали тишину.

Первым заговорил Асгейр.

– Не рановато ли ты поднялась для прогулок? – спросил он безо всякой строгости, словно просто констатировал факт.