Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 15)

– Вовсе нет, – коротко ответила Руна, не поднимая глаз.

– Как скажешь, – сдержанно бросил он и вернулся к трапезе.

Он всё ещё не смотрел на неё – и именно это её тревожило. В его молчании было больше давления, чем в привычных угрозах. А в мыслях Руны всё ещё звучал голос Эспена. Она видела перед собой не тарелку, а белоснежную лошадь, чьи глаза – такие тёплые и гордые – смотрели сквозь решётки стойла, как будто туда, где она была по-настоящему свободной.

Наконец, она решилась:

– Могу ли я попросить вас о милости? – произнесла она, медленно, с осторожностью, как будто слова могли сорваться и рассыпаться на пол, как глиняная посуда.

Асгейр замер на миг. Он отставил бокал, вытер губы грубым платком и, чуть откинувшись на спинку массивного кресла, внимательно посмотрел на неё.

– Ну? Я слушаю, – голос был всё таким же спокойным, но в глазах появилось живое любопытство.

Руна выпрямилась. Она говорила не с раболепием, но и не дерзко – в её голосе звучала твёрдость, выросшая не из уверенности, а из внутренней необходимости.

– С детства я люблю лошадей. Этим утром я была в вашей конюшне. Там есть одна, которая мне особенно приглянулась.

– Ты пришла просить о лошади? – приподнял бровь Асгейр.

– Я прошу разрешения учиться верховой езде именно на ней.

Асгейр чуть прищурился.

– На какой именно?

– Белая, – ответила она, не отводя взгляда.

На лице ярла промелькнуло выражение, похожее на то ли усмешку, то ли удивление. Казалось, он не ожидал, что она поднимет этот вопрос – и уж тем более в такой форме.

– Белая… – протянул он задумчиво.

Он опёрся локтем о стол, постукивая пальцами по бокалу. Несколько долгих секунд молчания.

– Ты выбрала неудачно, – наконец заговорил он. – Эта кобыла упряма, как пьяный ярл, и опасна, как волчица, что потеряла детёныша. Она не признаёт никого, не ест, не даёт к себе приблизиться. Я велел держать её взаперти, пока не станет сговорчивей. Если станет вообще.

– И всё же, – спокойно, но твёрдо сказала Руна, – я прошу позволения попробовать.

Асгейр вдруг громко расхохотался. Смех был хриплый, почти дикий, как у человека, которого развеселила не просьба, а сама её нелепость.

– Ты весьма самоуверенна, девочка, – сказал он, вытирая уголок рта. – Повеселила меня.

Он поднялся с места, налив в бокал ещё вина. Поднёс его к губам, но не пил – просто глядел на неё, словно оценивая.

– Ладно. Пусть будет так. Если сумеешь укротить эту тварь – она твоя. Хочешь кататься? Катайся до смерти. Но если нет… – он медленно подошёл к ней, склонившись чуть ближе, – если она сбросит тебя, лягнёт или просто не станет слушаться – я лично распоряжусь пустить ей кишки и подать её тебе к столу. Может тогда у тебя появится хоть капля аппетита.

Он выпрямился, громко рассмеялся снова и направился к выходу. Уже у дверей, обернулся через плечо:

– Надеюсь, ты любишь конину, Руна.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. В комнате снова стало тихо, но на этот раз – гнетуще. Руна сидела неподвижно, чувствуя, как в груди медленно нарастает волнение, смешанное с упрямой решимостью. Она не знала, удастся ли ей подчинить Эйд. Но знала одно точно: в этом доме – это единственное существо, с которым она чувствует родство. И если кому-то из них суждено сломаться – это будет не она.

После слов ярла Руна больше не смогла прикоснуться к еде. Она встала почти молча, будто освобождённая от груза, и устремилась к конюшне. Сердце билось дрожью предвкушения: наконец-то всё начинало приобретать смысл, и в её жизни появился свет. В столь тёмном мире это казалось маленьким чудом – ощущать, что твоя роль имеет значение.

Она вошла в манеж. Эспен, едва не уронил седло. Его лицо просветлело – он явно не ожидал увидеть её снова так скоро.

– Эспен, я вернулась, чтобы покормить воон ту особу, – Руна чуть прищурилась, указав на стойло. В её голосе звучала уверенность, которая прежде редко ей принадлежала.

– Госпожа… – начал он, растерявшись, – господин Асгейр не велел…

Но Руна улыбнулась тихо, гордо:

– Он мне даровал лошадь. Значит, кормлю её я.

Эспен вздохнул с облегчением – и Руна прочла в этом вздохе нечто большее, чем просто знак понимания.

– Справедливо, – сказал он, указывая на мешок с овсом. – Пусть первую горсть вы дадите ей сами. Как вы назовёте её?

– Её имя Эйд. Прекрасно ей подходит.

Эспен тепло улыбнулся.

В руке Руны завибрировали зерна – тепло земли, надёжное и простое. Она медленно шагнула к стойлу Эйд. Кобыла фыркнула – громче, чем в прошлый раз. Но Руна не отступила: детский страх слабел перед желанием понять.

Она протянула руку. Эйд недоверчиво понюхала. В глазах – сомнение, почти обвинение. А потом, осторожно, словно впервые, лизнула зерна с человеческой ладони.

Эспен стоял в стороне, и его глаза блестели изумлением – не столько чудом, сколько переменой. Руна повернулась к нему, и её голос прозвучал мягко, по-настоящему:

– Человека нельзя не любить только за плохой характер. Иногда он плох только с виду. Страх заставляет склониться, но это не то подчинение, что рождается из взаимного доверия.

Теперь Руна была счастлива. Глубоко, не в словах, а в сердце: видеть, как в ком-то пробуждается доверие… это наполняло смыслом.

Прошло несколько недель.

Всё это время Руна ежедневно приходила в конюшню – сперва как наблюдатель, потом как ученица. Асгейр настоял, чтобы она сначала тренировалась на Далле – смирной, спокойной лошади, что годилась бы даже для юных всадников. Эспен сдержанно наблюдал за её прогрессом, лишь изредка давая советы, и со временем его молчаливое одобрение сменилось заметным уважением.

Сначала тело отказывалось вспоминать: мышцы ныли, руки дрожали, а бока Даллы казались слишком широкими, чтобы удержаться. Но память – упругая вещь. Где-то в глубине жили старые движения: как держать спину, как чувствовать ритм, как слушать лошадь. И день за днём, круг за кругом, Руна вновь стала всадницей – не смелой, но внимательной.

Она не приближалась к Эйд слишком близко – лишь наблюдала и кормила. Каждое утро, встречаясь с ней взглядом через прутья стойла, Руна чувствовала, что граница между ними становится тоньше.

Солнце, сквозь тонкий шёлк облаков, мягко освещало мир, а ласковый ветер шуршал в лиственничных вершинах. Часы клонились к полудню, и Руна уже не скрывала улыбку: каждый шаг к конюшне наполнял её душу тихой радостью – словно в жизни наконец появилась нить, ведущая к чему-то живому и настоящему.

– Добрый день, госпожа, – сказал он, гладя шею лошади, а затем кивнул в её сторону. – Эйд сегодня в прекрасном настроении. Думаю, готова к прогулке.

Руна вздохнула, и её глаза засветились.

– Ах… отчего же внутри так волнительно. Она такая спокойная сегодня… даже не верится, – шепнула она, словно сама не ожидала, что это почувствует.

– Это действительно волнительно, – улыбнулся Эспен. – Даже для меня. Видно, настал день, когда вы можете показать Эйд: доверие сильнее любого страха. Животные чуют сердце лучше большинства людей.

Руна подошла и протянула ладонь к морде лошади. Эйд сначала насторожилась, но потом осторожно опустила голову – и их прикосновение стало мостом, сотворённым без слов.

– Ну что, девочка… – тихо сказала она. – Пройдёмся немного?

Ветер, играя косой Руны, словно благословил этот миг. Седлать лошадь впервые ей было одновременно странно и правильно – как будто это было её призванием, а не испытанием. Эйд стала послушной – шагая уверенно, спокойно, словно зная: сейчас она снова обретёт свободу.

Эспен ехал за ними чуть позади. Он не произнёс ни слова, лишь следил, как лошадь двигается под Руной, как она держит поводья.

– Эспен? – тихо позвала Руна.

– Да?

– Мы ведь сами загоняем себя в рамки? – спросила она.

Эспен кивнул со сдержанным вниманием:

– Да, госпожа. Всё в голове.

Она опустила глаза на собственные руки – сжимающие поводья чуть крепче – и, не раздумывая, дернула лошадь в рысь.

– Ха-а! – вырвалось у неё, когда земля застучала под копытами. Пыль поднялась вокруг, словно приветствуя её. Эспен застыл на мгновение – а потом кинулся за бегущей парой, переполненной свободой.

– Госпожа! Пожалуйста, остановитесь! – слышался его крик за пылью, но она уже растворилась в ветре и свете – тая в мир, который впервые стал ей по-настоящему родным.

Она смеялась. Беззвучно, со слезами ветра в глазах и губами, расплывшимися в искренней, редкой улыбке. Её руки крепче сжали поводья, грудь тяжело поднималась от каждого вдоха. Горло сжимало, но не от страха – от счастья. Настоящего. Огненного.

Словно пламя, до сих пор скрытое под пеплом, вырвалось наружу. Адреналин жёг по венам, заставляя сердце колотиться так, будто оно хотело вырваться из груди, вырваться в небо, как и она – в этот порыв свободы.

– Давай, Эйд! Быстрее, девочка! Ещё! – выкрикнула она, и её голос растворился в потоке воздуха, как песня.