Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 8)
Толпа в ответ ревела и хлопала, вскидывая руки к небу. Кто-то поднимал рога с пивом и брагой, кто-то – факелы. Всё слилось в ритуальное безумие, в торжественную истерию.
Асгейр повернулся к Руне. Схватил её за плечо – с силой, как железный обруч. Второй рукой он провёл по её волосам, медленно и напоказ сняв с головы цветочный венок.
Он держал его секунду – как трофей.
А затем бросил в еще не горевший костёр.
Венок упал, зацепившись за полено.
Символ чистоты, девичества и связи между матерью и дочерью был сброшен на глазах у всего города.
Издревле существовал обычай: венок невесты передавался дочери – как оберег, как символ рода. Но Асгейру были чужды традиции, что не служили его желаниям.
Руна стояла молча. Прямо. Не шелохнувшись.
Каждая клетка тела хотела сбежать. Но разум знал: нельзя. Не сейчас. Просто выстоять. Не дать себя сломать.
Она продолжала смотреть вниз, и это раздражало его больше всего. Он хотел видеть в её глазах трепет. Покорность. Страх. Но всё, что он увидел – тишину.
Глухую, равнодушную, как бездна.
Резким, почти театральным движением Асгейр выхватил меч из ножен. Округу окатил пронзительный, шипящий звон тигельной стали – звук, от которого обычно замирают сердца. Лезвие, блестящее в отсветах огня, уставилось прямо в грудь Руны, как палец гнева самого Тора.
Толпа притихла. Даже ветер, казалось, замер.
Она подняла глаза. Их взгляды столкнулись – её холодная сталь против его пустой чёрной бездны. Внутри неё уже не пульсировал страх. Осталась только ненависть. Чистая, ледяная, будто выкованная из той же стали, что и его меч. Он видел это. И это его забавляло.
– Неужели только страх перед смертью заставил тебя взглянуть мне в глаза? – с ядовитой ухмылкой произнёс ярл.
– К смерти у меня нет столько ненависти, сколько к тебе, – спокойно, без колебаний, ответила она.
Каждое слово её резало воздух, как клинок. Она знала, что это обернётся для неё болью. Но больше не было сил молчать. Её правда нуждалась в том, чтобы быть услышанной – пусть даже на самом краю гибели.
Асгейр усмехнулся. Издевательски, по-своему. Он любил, когда женщина спорит – это делало её покорность вдвойне слаще. Не разрывая зрительного контакта, он перевёл меч в другую руку и медленно опустился на одно колено. Меч, направленный вверх, замер в его руке, словно продолжение его воли. Это был ритуал – дарение меча рода, символ передачи силы, рода и наследия женщине, чтобы она однажды передала этот меч своему сыну. Так требовала старая традиция.
Руна смотрела на сияние стали, которая отражала пламя от костров и лицо того, кого она ненавидела до боли в костях. Её пальцы коснулись рукояти, ещё горячей от его руки. По телу пробежала дрожь, будто прикоснулась к змеиной чешуе. Внутри, словно плотной пеленой, сгустилась тьма. И в этой темноте ей стали видны картины – жизни, исковерканные этим оружием. Сколько боли, страха, крови… Меч был полон криков. Они звенели у неё в голове, заполняя её череп металлическим привкусом.
Словно в забытьи, она схватила его – и в следующее мгновение рывком ударила. Сталь направилась прямо в лицо Асгейра.
Но он был готов. В ловком движении, почти небрежно, он остановил её руку, взглянув с презрением.
– Хочешь пустить кровь, девочка? Так давай, – прошипел он и грубо отшвырнул её руку прочь.
Из толпы вывели козу. Ту, что сопровождала её от самого дома. Она всё так же молча ступала по земле, смиренно, с пониманием. Без жалости к себе. Без страха. Она уже знала, чем всё закончится.
Её привязали к камню у основания костра – древнему алтарю, покрытому жертвенной золой и старой запёкшейся кровью. Руна смотрела на животное, всё ещё держа в руках меч. Всё внутри неё металось, сопротивлялось. Но боли не было – лишь пустота и тихое отрицание происходящего.
– Нет… пожалуйста, – прошептала она, едва слышно, взглянув на Асгейра.
Он поднял пылающий факел над головой и громко, чтобы слышала вся площадь, произнёс:
– Не забывай, что стоит на кону.
Его взгляд направился в сторону толпы – туда, где стояли её родители. И толпа заревела, как одичавшее море. Кто-то бросал в воздух лепестки. Кто-то выкрикивал её имя. Праздник крови начинал набирать силу.
Почему она всё ещё хотела сохранить им жизнь? Тех, кто не пожалел её саму? Почему сердце рвалось от мысли, что именно она может стать причиной их гибели?
В её глазах пылала ненависть. Она смотрела на него так, будто могла испепелить. Сжечь дотла. Сделать его пеплом, который рассеется ветром над пустошами.
Он лишь довольно наблюдал. Наслаждался её страданиями. Её борьбой.
Но животное нельзя было спасти. Оно было рождено для того, чтобы однажды стать даром для богов.
Руна опустилась на колени рядом. Провела рукой по шерсти. В глазах козы не было страха. Только ожидание.
Руна приложила лезвие к горлу, стараясь не дрожать.
Она замерла на долю секунды…
Затем – резкий рывок. Животное осело, истекая алой рекой. Скрежет стали по коже. Хрип. Её руки, грудь и ноги залило тёплой кровью. Густой. Живой.
Она обняла бездыханное тело, словно извинялась перед ним.
И тут же, как от удара грома, толпа взорвалась восторгом. Гул, песни, крики.
Асгейр подошёл к костру и опустил факел. Древесина вспыхнула мгновенно, охваченная пламенем, подняв ввысь сверкающий столб света.
Руна смотрела на пламя, не моргая. Это было лицо её проклятия.
Ярл взял её за руку, приподнял с колен, воздел руку к небу:
– Да здравствует священный и великий праздник!
Пусть боги узрят нашу благодарность! Пусть возрадуются, приняв наш дар! Нас ждёт великое будущее!
Толпа скандировала, он был героем. Холодным. Жестоким. Беспощадным. Идеальным для народа, что выбрал страх для подчинения.
Они питались его тьмой. Его злобой.
Руна стояла, как статуя. Меч всё ещё в руке. Кровь всё ещё теплилась на коже. А в голове – только гул.. Сердце стучало с глухим эхом.
Она опустила взгляд. Её платье было залито тёмной кровью. Руки дрожали. Всё вокруг покачивалось.
Перед тем как провалиться в темноту, её взгляд зацепился за пылающий в огне венок.
Тот самый, который должен был стать оберегом для её дочери.
Он был последним, что она увидела.
А затем – пустота.
Тёплое солнце мягко касалось её кожи, словно ласковые пальцы забытого бога. Легкий, влажный ветерок, наполненный дыханием лесов и далёких рек, скользил по телу, будто стараясь утешить её встревоженный разум. Он касался её, как мастер-музыкант касается струн древнего инструмента, извлекая из самой глубины души тихую, чарующую мелодию. Всё в этом месте дышало покоем.
Перед Руной раскинулся водопад – такой высокий, что казалось, он стекает прямо с небес. Потоки воды с грохотом низвергались вниз, поднимая к небу туманную пелену. Звук падения был громогласным, но не страшным – он пронизывал насквозь, унося с собой боль, гнев и остатки страха. В этом месте даже горе казалось мелким. Здесь сама жизнь звучала иначе – свободно, без плети и железных оков.
Руна стояла босыми ногами на влажной траве. Каждый её шаг отзывается в теле прохладным покалыванием – зелёные побеги травы щекотали кожу между пальцами. Ткань её лёгкого платья колыхалась от малейшего движения воздуха, будто танцевала. Воздух был наполнен влагой, но в этом было нечто живое. Всё вокруг дышало, росло, звало… и принимало.
Это было место, где душа обретала крылья. Словно долгие годы она была сжата в кулак – и вот, ладонь раскрылась.
За спиной послышались шаги. Лёгкие, как дыхание.
Руна обернулась.
– Просто невероятно… – прошептала она, не осмеливаясь говорить громче.
Перед ней, в лучах света и завесе водяной пыли, стоял олень. Высокий, величественный, с ветвистыми рогами, увитыми цветами, травами и мхом. Его глаза – глубокие, тёплые, полные непостижимого знания. На рогах – не меньше двенадцати отростков. Старый. Мудрый. Его дыхание двигало тишину.
Олень смотрел прямо в её глаза.
И в этом взгляде было нечто до боли знакомое. Будто через него на неё смотрел кто-то очень родной. Кто знал её лучше, чем она сама. Кто-то, чьё присутствие нельзя объяснить словами.
На миг всё вокруг замерло. Грохот водопада стих, будто кто-то внезапно выключил звук целого мира. В этой странной, почти божественной тишине, она услышала:
– Помоги мне, Руна…
Голос проник в сознание, как шёпот сквозь сон. Он не был громким. Но он звучал внутри.
И тут раздался резкий свист стрелы.