Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 7)

Женщина то кричала, то размахивала руками, и наконец резко отвернулась.

Руна всё ещё пыталась собрать мысли. Лес. Костёр. Голос. Землянка.

И вдруг, будто пробившийся сквозь туман луч:

– Я была в лесу… И встретила там женщину.

Мгновенная тишина накрыла комнату, будто весь воздух исчез. Мать замерла, её плечи вздрогнули, и она медленно обернулась. В глазах – тревога. Такая, какую Руна не видела в них никогда.

– Какую… женщину? – голос стал почти шёпотом.

– Она назвала себя Аслог.

В лице Ингрид произошло нечто странное: все следы ярости исчезли. В ней появилась настороженность, будто в дом вошёл кто-то третий. Она приблизилась, осторожно, как хищник, подкрадывающийся к неизведанному. Села рядом. Наклонилась ближе.

– Что она тебе сказала?

Голос был почти неслышен, срывающийся. Поведение матери показалось Руне чужим. Только что она изливала на неё потоки ненависти, а теперь… тишина, внимание, забота? Это было даже чудно.

– Она говорила что-то про «помощников». Много чего… но всё – как во сне. Как в тумане. Я почти ничего не помню, – честно призналась Руна, чувствуя, как странная вуаль всё ещё не отпускает её сознание.

Снаружи послышался голос отца. Громкий, раздражённый. Его шаги приближались к дому. Каждое слово – как удар по тишине:

– Бари! Я ведь сказал – возьми силки! К закату всё должно быть готово, чтоб тебя… Не собираюсь снова отдуваться за твои пьяные проделки!

Ингрид метнулась к дочери, сжала её руку так сильно, что та вздрогнула.

– Он не должен знать, – шепнула она с такой яростью, что стало не по себе.

– Но, матушка, он подумает… Он решит, что…

– Я сказала – не должен! – прошипела она сквозь зубы. – Ты поняла меня?

Её взгляд стал настолько холодным и угрожающим, что Руна, на мгновение встретившись с ним, поняла – любое возражение будет стоить ей дорого.

Пальцы Ингрид всё сильнее сжимали её запястье, и в этом хвате не осталось ни доли материнской мягкости. Только сила, только приказ.

Руна даже представить не могла, что мать способна перейти от брани к действию – но вот она, правда. Пульс в кисти бился в панике, пока дверь резко не распахнулась, и в комнату ворвался отец, ломая напряжение.

– Ингрид. Пусти её. – Его голос звучал сухо и отстранённо. – Негоже идти в жёны в синяках.

Он бросил на Руну взгляд, в котором не было ни жалости, ни беспокойства – только усталость.

– Хоть и приличием тут не пахнет. Послушай, Руна. Сегодня весь город встретит летнее солнцестояние. Именно сегодня ты выйдешь замуж. Господин Асгейр потерял всякое терпение и требует заключить союз немедленно. И до того, как ты что-то скажешь, запомни: иного выхода нет. Достаточно ты позорила нас с матерью. С этого вечера ты – больше не наша забота. Пусть теперь ярл несёт это ярмо на себе.

Он говорил так, будто отдавал приказ перед казнью, а не передавал дочь в чужие руки. Но Руна не удивилась.

Внутри – тишина. Даже не покой, а безразличие. Сердце ушло в спячку. Такое ледяное спокойствие даже не могло присниться. Наверное, любая эмоция сейчас испортила бы весь этот театр. А чувства… чувства слишком часто всё усложняют.

Солнце ползло вниз, оставляя за собой длинные алые следы на небе. Горизонт запылал, будто кто-то разорвал ткань заката и пролил по нему расплавленный металл. Сегодня даже небо подыгрывало этой безумной пьесе.

По улицам разливался гомон – песни, крики, смех, хлопки. Город готовился к празднеству. Пламя костров взмывало всё выше, вылизывая стены домов и освещая лица людей, которые казались радостными, пока эль ещё тёк рекой.

Тем временем, в крохотной комнатке родительского дома, шла совсем другая подготовка.

Вокруг Руны порхали слуги ярла. Никто не говорил, не смотрел ей в глаза. Они двигались чётко, как будто готовились к погребальному обряду. Только вот Руна была ещё жива.

Сначала на неё надели белую нижнюю рубаху из тонкого льна – символ чистоты и перехода. Поверх – длинное платье из тяжёлой шерсти, темно-синего цвета, расшитое серебряной нитью вдоль рукавов и ворота. Это был не просто наряд – а отражение статуса и будущего её мужа.

Грудь украсили овальные фибулы – традиционные застёжки в виде щитков, соединённые цепочками с подвесками, символизирующими плодородие и дом. Каждая из них – древняя, почти как обет, что нельзя нарушить.

За спиной девушка с тонкими пальцами расчёсывала её волосы. Молча, но бережно. Руны длинные тёмные пряди ложились на плечи тяжёлой волной. Затем их стянули в две косы и скрепили серебряными кольцами – по обычаю, чтобы сохранить силу рода и укротить злых духов, что могут приглядывать за невестой в день свадьбы.

На голову уложили венок из свежих полевых цветов: васильков, зверобоя и тысячелистника – трав, что, по поверью, отпугивают зло. Они пахли терпко, по-летнему, почти напоминали детство.

Одна из женщин осторожно поправляла подол платья, вновь и вновь приглаживая складки, как будто надеялась выпрямить не только ткань, но и судьбу той, кто её носит.

В комнату вошла пожилая женщина. На ней была такая же одежда, как на остальных – простая, тёмная, по обычаю слуг – но в её движениях и взгляде чувствовалась власть. Она не поздоровалась. Только кивнула другим, и, встретившись взглядом с Руной, произнесла тихо:

– Всё готово.

Руна поднялась. Всё внутри неё оставалось спокойным, неподвижным. Не страх. Не горечь. Просто шаг за шагом – туда, где её ждали, как скотину на закланье.

И всё же, где-то в самой глубине… тлела искра. Она знала: Аслог ждёт.

И она обязательно вернётся к ней. Потому что отвар – лишь отсрочка.

А судьба – ещё не решена.

В воздухе витал стойкий запах горелых трав, древесной смолы и копчёного жира – аромат праздника, крови и древнего ритуала. Над площадью стелился сизый дым от множества костров, треск поленьев раздавался отовсюду, перемешиваясь с гулом голосов и грохотом барабанов. Земля под ногами была усыпана золой, мокрым хвоем и обрывками цветов, оставшихся от дневных обрядов.

Руна двигалась медленно, словно сквозь вязкое пространство, пробираясь по живому коридору из людей, расступающихся перед ней в молчаливом уважении или праздном любопытстве. Её голова была опущена, взгляд – приглушён.

Справа, почти на уровне плеча, появился мужчина с обветренным лицом. На запястье его была намотана короткая верёвка, влекущая за собой худую, едва держащуюся на ногах козу. Шкура её была в пятнах, глаза – стеклянные.

Животное тащили в том же направлении, что и её саму.

На мгновение их взгляды встретились. В этих глазах не было ни жалобы, ни злости – только глубокая, древняя, почти человеческая обречённость.

«То ли тоска, то ли безмолвный страх», – подумала Руна, и тут же отогнала мысль.

В конце этого живого коридора маячил центр ритуального круга – просторное, вычищенное до земли место, окружённое торчащими из земли факелами.

Посреди него возвышался гигантский, ещё не зажжённый костёр. В его основании лежали круглые валуны, испещрённые резьбой – на них выбиты руны и сцены древних жертвоприношений.

Толпа гудела – в ожидании, в возбуждённой суете. Шёпоты росли в голос, в голосах – азарт. Руну подвели к самому костру.

И тут, словно гром, над головами пронёсся рёв. Люди закричали, завопили, затянули хвалебные песни – все как по команде.

По коже побежали мурашки. Позвоночник сковало.

Это ощущение она уже знала. Ледяной ошейник страха, что сжимает шею перед его появлением.

Она медленно обернулась…

И увидела его.

Асгейр.

Высокий, плотный, с теми же тяжелыми шагами и надменной улыбкой, словно только что одержал победу в бою, а не получил в жёны живую душу.

За ним вился клуб пыли, вздымающийся из-под его сапог. Его появление сопровождалось не только визгами толпы, но и завораживающими звуками тальхарпы – древнего смычкового инструмента, что пел голосами умерших. Мелодия вилась, как заклинание, врезаясь в уши, как нож в кость.

Асгейр подошёл к ней, окинул взглядом и довольно прищурился. Она действительно выглядела прекрасно: наряд, венок, косы, всё как полагается…

Но она даже не взглянула на него.

Это задело.

Ярл усмехнулся и, возвысив голос, начал говорить, обращаясь ко всей площади:

– Слушайте, благословённый народ Вестмара! Сегодня наступила великая ночь! Ночь Летнего Солнцестояния, когда сама земля зреет в огне солнечного света, а светило наше достигает своей величайшей силы! В этот священный час мы обращаемся к богам с молитвами и подношениями, прося их даровать нам благословение, дабы земля наша родила богатство и обилие!

Он замолчал, его взгляд устремился в безбрежное небесное пространство, где вонзалась яркая звезда – символ божественной силы, неумолимо следящей за каждым движением человечества.

– Мы помним, как наши предки, с благоговением и верой, возносили жертвы Фрейру, величественному повелителю плодородия, который дарует нашей земле изобилие, а нашим рукам – обильный урожай! Пусть его божественная милость будет с нами! Пусть его всесильная рука дарует нам земли, полные жизни, а каждый колос на наших полях будет свидетельством его великой благосклонности! Пусть амбары наши наполнятся до краёв, а жизнь и радость будут следовать за нами в каждое мгновение! Сегодня, в знак своей благосклонности, Боги даровали нам её! – он вытянул руку в сторону Руны,– Мать будущих наследников! Хранительницу очага! Продолжательницу древних обычаев! Пусть же факел этой ночи возгорится так ярко, чтобы ослепить божественный взор! Пусть пламя озарит путь грядущим поколениям!