Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 6)
Руна сжала пальцы. Это имя… оно будто дрожало в её памяти, но не раскрывалось.
– Ты когда-нибудь слышала обо мне? – спросила женщина, и её голос стал глуже, как эхо из глубин земли.
Её лицо… Оно жило где-то в глубине памяти Руны. Что-то тревожно знакомое, неуловимое, как запах дождя. Глаза девушки метались по каждой черте, выискивая зацепку, ключ к воспоминанию – но находили лишь ощущения, а не ответы. Перед ней восседала женщина, лет пятидесяти на вид, с тяжёлым, суровым лицом, будто выточенным временем и ветром. Надбровные дуги резко очерчены, и в глубине глаз – та самая сила, которая, не прикоснувшись, способна вывернуть душу наизнанку.
– Нет, госпожа Аслог… – наконец прошептала Руна. – Я не слышала о вас. Только байки. Страшные сказки о лесе. Небылицы.
Смех, сорвавшийся с уст женщины, ударил в стены зала, как гром среди ночи. Он был безумный, живой, хрипловатый. Не радость – скорее отклик на нелепость.
– Значит так, – выдохнула она, опираясь на костлявые ладони, что судорожно сжали подлокотники трона. – Либо ты глупа, дитя, до безрассудства… либо твоя боль сильнее страха. Настолько сильнее, что даже то, что прячется в корнях этого леса, не пугает тебя больше, чем то, что осталось там.
Руна не отвела взгляда. И всё же, в её глазах было то, что выдаёт всякую храбрость – боль. Обнажённую, едкую, загнанную под кожу. И женщина это увидела.
– Ах, дитя… – её голос стал тише, почти ласковым. – Знаешь ли ты, как редко в этом мире кто-то любит просто так? Без выгоды, без расчёта, без нужды. Без злата, власти… или пользы. Это – дар, почти забытый. И если тебе кто-то сказал, что ты достойна любви просто по праву своего рождения – он солгал. Человек любит, когда ему удобно. А всё остальное – сказки для спящих.
– Вы говорите, будто знали жизнь целиком! – с вызовом бросила Руна.
– Присядь, – мягко, но повелительно произнесла Аслог, указывая рукой на скромный деревянный стул у стены.
И впервые за всё это время, в этом мгновении не было угрозы. Только тишина, и странное чувство – ее, наконец, кто-то видит. Не просто слышит – а именно видит. Глубже кожи. Глубже слов. В самую суть.
Руна села. Мир замер. Женщина всё ещё молчала, давая девушке возможность услышать собственное сердце.
– Боль и страх, – наконец заговорила Аслог, – вот единственные истинные болезни, что поедают нас изнутри.
– У боли множество ликов, – ответила Руна. – Но душевная, хуже всего. От неё нет лекарства.
– А если бы оно было? – тихо спросила Аслог, пристально глядя.
– Я бы выпила его до последней капли, – не раздумывая, ответила Руна. В этом не было пафоса. Только истина.
Женщина поднялась с трона. Легко, как будто тело её не знало ни времени, ни веса. Медленно, как в старом сне, подошла ближе. Руна больше не чувствовала страха – волнение, да. Но не страх. Что-то внутри неё уже смирилось, или, наоборот, проснулось.
Аслог обошла девушку и, не произнося ни слова, положила обе ладони ей на плечи. Прикосновение было почти невесомым – но по коже прошёл холодный ток.
– Я могу дать тебе то, чего ты жаждешь, дитя, – прошептала она.
Руна застыла. И всё же, голос её был твёрд:
– Если вы правда на это способны, помогите мне. Но в этом мире ничего не бывает просто так. Скажите… чего желаете вы?
Аслог усмехнулась. Голос её прошёл по телу Руны, как шелест чешуи.
– К-хы… Умна, как и должна быть. Я жажду того, что у тебя в избытке. Того, чего ты не видишь. Того, что не имеет вкуса, запаха и веса… но тянет за собой больше, чем кровь.
Каждое её слово впивалось в кожу. Проползало под рёбра. И оставалось.
– И что же это? – одними губами выдохнула Руна.
Пальцы Аслог медленно скользили по её волосам, заплетая в пряди нечто большее, чем простую ласку – будто вплетая решение. Женщина что-то извлекла из воздуха – в её руке возник пузырёк, маленький, из тёмного стекла, через которое едва пробивался тусклый фиолетовый отсвет. Свет от огня свечей, качающийся где-то за спиной, преломлялся в жидкости, играя зловещими бликами на стекле.
– Мне нужно твоё слово, – выдохнула Аслог, и одним движением большого пальца открыла флакон.
Из горлышка всплыл пар, почти неуловимый. Не дым, не туман – скорее присутствие. Он дрогнул в воздухе, как невидимая сущность, и исчез. Но Руна видела. О, как отчётливо она видела его. И с этим знанием в неё впивалась пустота, в которой сомнение и отчаяние кружили, как вороны над павшим зверем.
– У всего есть своя цена, – произнесла Аслог, и взла со стола небольшой кинжал, – Всего одна маленькая капелька крови.
Руна неуверенно кивнула в ответ.
Лезвие легко скользнуло по коже – и на ладони проступила тонкая, алая полоска.
– Повторяй, – прошептала Аслог, поджигая три чёрные свечи. Их пламя дрожало, отражая нечто хищное, почти голодное, как будто жаждало большего, чем просто света.
Руна повторяла за ней, словно в трансе. Слова шли с трудом. Каждое из них вырывало изнутри что-то живое, обнажая. И с каждым слогом в ней становилось меньше сомнений – и меньше самой себя.
В каждом взгляде, в каждом судорожном вдохе, в каждом несказанном “почему”. Это было желание конца. Не гибели – освобождения.
– Какое слово я должна дать? – спросила она, голосом ровным, но изнутри натянутым, как струна. Глаза всё ещё не отрывались от пузырька.
Улыбка женщины стала шире, довольная тем, как близко подошла Руна к краю. Медленно, с почти материнской заботой, Аслог подвела флакон к её губам. Пальцы продолжали поглаживать волосы, тихо и размеренно, как ветер по поверхности воды. Всё кричало в теле – “не надо”. Сердце билось так, будто хотело разбить грудную клетку изнутри. Но губы уже прижались к стеклу.
Первый глоток – тёплый, густой, живой. Второй – холоднее. Третий – леденящий. С каждым глотком, сердце Руны медленно окаменевало. Она чувствовала, как внутри что-то сжимается, как будто душа сливается в точку, и исчезает. Руки дрожали. Последняя капля упала ей на язык, и всё оборвалось.
Боль ударила резко ножом в грудь. Руна рухнула на колени, вцепившись в ворот платья, сдерживая крик, что пытался вырваться наружу. Дыхание сорвалось. Мир окрасился в серое. Аслог, стоявшая за спиной, наблюдала без эмоций. Ни злобы. Ни жалости. Лишь спокойствие.
Один взмах её руки – и всё прекратилось. Боль, как пришла, так и ушла, оставив лишь пустоту. Руна в жадном изнеможении ловила воздух, будто впервые научилась дышать.
Женщина обошла её и вновь опустилась на трон. Руна подняла взгляд. В нём больше не было ожидания – только молчаливое принятие.
Аслог не заставила себя ждать:
– Ты должна принять свою судьбу… и повиноваться ей.
Прежде, Руна вспыхнула бы. Закричала. Встала бы на дыбы, как зверь, загнанный в угол. Но сейчас… внутри был штиль.
– Сколько будет действовать отвар? – спросила она, едва слышно.
– Несколько недель. Бывает – дней. А может – часов. Зависит от того, насколько глубоко в тебя вцепилось то, от чего ты бежишь, – Аслог прищурилась. – И когда снова станет тяжело… возвращайся.
Кивнув, девушка встала и вышла из землянки. Не обернулась. Не дрогнула. Её шаги были уверенными. Ноги сами помнили дорогу назад. Лес больше не пугал. Ни темнота, ни шорохи. Он казался молчаливым, как могила.
Мы все хотим исцеления. Панацеи. Волшебного средства, которое снимет боль, не тронув суть. Но это невозможно. Потому что всякий, кто страдает, уверен – это конец. А на самом деле… это только начало.
ГЛАВА III
– Руна!
Сквозь тяжёлую пелену ускользающего сна до неё донёсся голос, знакомый до мельчайших интонаций. Раздражённый, нетерпеливый.
Тело ныло, как после побоища, каждая мышца будто выгорела изнутри. Руна с усилием приоткрыла глаза – и первое, что увидела перед собой, было лицо матери, искажённое гневной гримасой.
– Где ты была всю ночь?!
– И тебе доброе утро, матушка, – устало выдохнула Руна, поднимаясь на локтях.
– Если ты до рассвета шлялась с кем-то в надежде избежать замужества позором, то спешу разочаровать! Господин Асгейр, твёрдо решил взять тебя в жёны! Уж не знаю, чем ты его прельстила. Видно, даже среди знати дураков хватает.
Руна молча отбросила одеяло. Платье, всё ещё вчерашнее, с запёкшейся грязью, неприятно липло к телу. В голове – пустота, отрывочные образы, как сквозь плотную вуаль. Как она оказалась дома? Воспоминания будто намеренно ускользали.
– Ничего не понимаю…
– Что с тобой?! Голова трещит? Или похмелье душит?! Ты, как последняя шлюха, приползла под утро, и теперь хочешь разжалобить нас с отцом? О, боги… Сколько можно нас позорить?! Ты – само наказание! Само зло, вонючее пятно на нашей семье! Где ты была?! Я тебя спрашиваю!
Эти слова не были новостью. Словно утренний ритуал, они сопровождали её с самого детства. Мать обвиняла её всегда, во всём, с особым смаком и затаённой злобой. Иногда Руна чувствовала, что та бы и рада избавиться от неё, будь воля. И сейчас – снова. Но в груди было пусто. Ни обиды, ни страха, ни желания оправдываться. Только тишина, как в снежной пустоши.
– Я ни с кем не таскалась, матушка. И не была пьяна, – спокойно ответила она.
– Ты держишь нас за дураков? Ты еле стояла на ногах! Уже с утра соседи гудят, как улей! Все только и говорят, что дочь Варди и Ингрид – бесстыжая пьянчужка!