Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 4)
– О, славный ярл… – Ингрид тут же всплеснула руками. – Да что с ней поделать? Сколько сил уходит на эту непокорную! Сердце упрямое, язык острый. Сколько жалоб было от соседей! Пол-деревни на уши встало. А теперь – вы. Прости её, господин. Не ведает, что творит!
Руна не подняла головы. Она всё слышала. Каждое слово падало, как камень в воду – и там, в глубине, рвали её на части круги от этих слов. Но лицо её оставалось спокойным, лишь чуть белее стали костяшки пальцев, сжимающих тряпку. Всё это было не в новинку. Приговоры, обвинения, отречения – от самой матери. Только сегодня они звучали… громче. Больнее.
– Я мог бы избавить вас от назойливой девчонки, – сказал ярл, глядя прямо на Ингрид. – Мог бы казнить. Прямо здесь, чтобы другим неповадно было. Но я человек справедливый.
Он откинулся назад, ухмыльнулся, как волк, подступающий к овце.
– Есть другой выход. Отдай её мне. Она станет моей женой. Я сохраню ей жизнь, а вам с Варди… щедро отплачу. Вы забудете, что такое нужда. Боги сами вас одарили – моим вниманием.
Хохот разнёсся по таверне, как раскат грома. Кто-то захлопал по столу. Кто-то поднял кружку, будто за помолвку.
Руна застыла.
Сердце её застучало, как пойманная птица, бьющаяся в клетке. Каждой клеточкой она чувствовала: сейчас, в этот миг, решается всё. Она даже не дышала. Стояла, будто подвешенная над бездной, на тонкой нити – и внизу, в темноте, уже зевала пасть судьбы.
Ингрид взглянула на Асгейра – и, не задержавшись ни на мгновение, произнесла очевидное:
– Наконец-то. Сами боги послали нам награду…
Слова матери упали, как ледяной дождь. Даже не взглянув на дочь, она сделала свой выбор – так, как продавали товар, на который долго не было спроса.
Мир Руны рухнул.
Она медленно обернулась. Её взгляд – сначала на Асгейра, потом на мать. Всё, что она чувствовала – было как гром среди ясного неба. Внутри с треском лопалась не только надежда, но и сама вера – в любовь, в родство, в человечность. Всё вокруг – пьяницы, гогочущие, кидающие монеты на стол, расползающийся дым, жирные окорока – казалось омерзительно знакомым. Весь её мир всегда был таким. Просто она этого не хотела видеть.
Слёзы застлали глаза, но сердце горело – от ярости.
– Мама… что ты делаешь?.. – её голос был дрожащим, тихим, почти шёпотом, но пронёсся по таверне, как скрип двери в храме.
Ингрид не взглянула.
– Руна. Замолкни, – сказала она, глядя на ярла. И в этом взгляде – не было вины.
Разрыв произошёл не в теле. В душе. В одну секунду тот, кто был самым близким, стал ничем. Пустотой. Грязной чашей, полной тщеславия и страха. Всё, что Руна ненавидела с детства – угодничество, бесхребетность, продажность – теперь облеклось в образ матери.
Тряпка выпала из рук. Она не бросила её – она упала сама, как будто сдавшись.
Руна развернулась и побежала. Сквозь смех. Сквозь взгляды. Сквозь проклятую таверну, пропитанную гнилью.
Улицы пронеслись перед глазами, как призраки: повозки, лица, продавцы, крики – всё расплывалось сквозь пелену слёз. Всё казалось далеким и одновременно знакомым. Только тропинка, ведущая к лесу, была настоящей. Спасительной.
Она бежала, и в голове звучали одни слова:
– Этого не может быть… Этого не может быть…
Но это было.
И она знала: назад уже не вернуться.
Лес принял Руну в свои объятия – молчаливые, древние, ледяные. Плотные ряды вековых деревьев выстроились вокруг неё, словно стражи иных миров, и их темные силуэты закрывали небо, оставляя лишь узкие щели, в которые заглядывал последние минуты живущий свет. Здесь царила такая тишина, что она звенела в ушах – не просто отсутствие звуков, а глубокая, первородная пустота, от которой мороз по коже. Это была не просто глушь – это было забытое место, где сама боль замирала от уважения к древности.
Руна бежала всё дальше, туда, где никто не найдёт. Где никто не скажет: “Замолкни.” Где никто не продаст её, не предаст. Где не существует ни ярла, ни матери, ни стен, пропитанных чужими голосами.
И вот оно – спасение. Огромное, искривлённое временем дерево с корой, грубой, как кожа старца, стояло на вершине небольшого холма, как живой монумент тем, кто когда-то тоже убегал. Его могучая крона раскинулась над ней, желая укрыть.
Обессиленная, она рухнула у подножья, обняв руками лицо, желая стереть его вместе с собой – и зарыдала. Не просто всхлипнула – громко, горько, почти в голос. Так, как плачет тот, кого больше никто не слышит. В каждом рыдании была её разорванная душа, изувеченное доверие, сердце, выжженное огнём равнодушия.
Она должна была бы смеяться, танцевать, быть любимой… но её душу выдернули из земли, как незабудку из сырой почвы. И вот – она сидит у дерева, одинокая, никому не нужная, смотрит на небо, что окрашивалось прощальным заревом уходящего солнца.
В её руках – та самая незабудка. Сорванная, мятая. Как будто и цветы не выживают рядом с ней.
Руна смотрела вверх – на раскидистую крону, на которой, казалось, мерцали последние отблески заката. День был прожит. Прожит, но не прощён. Она перебирала в мыслях всё, что случилось – и сердце её снова сжималось, как в тисках. Одиночество делало каждый вздох тяжёлым.
И вдруг…
Из глубины леса, будто из сна, донёсся женский голос.
Он был тихим, сладким, словно ветер, касающийся шёлковой ткани. Не язык, не слова – просто мелодия. Напев, древний, манящий, полный чего-то нездешнего. Что-то в нём отзывалось в крови – будто зов, посланный не ушами, а самой душой.
Руна замерла. Прислушалась.
Где-то… там, за деревьями.
Медленно, словно во сне, она привстала. Стряхнула с подола лесную хвою. Сделала шаг. Затем ещё один. И, отбрасывая прочь страх, направилась на звук – к той, кто пела.
Песнь уводила всё дальше, сквозь кустарники, трещащие под ногами. Колючки царапали ноги, цеплялись за ткань, но девушка не замечала боли. Лишь звук вёл её. С каждым шагом напев становился громче, окутывая чащу, как лёгкий туман. А вскоре между деревьями пробился мягкий, тёплый свет.
Костёр.
Он пылал ровно, как сердце, уверенное в себе. Вокруг – тени, играющие на стволах. И в самом центре – фигура. Женская. Тонкая, изящная, вплетённая в песню. Она двигалась по кругу, танцуя или совершая ритуал, и её голос всё ещё звучал – то чуть выше, то ниже.
Руна замерла за толстым стволом дерева, глядя на эту сцену, не смея вдохнуть полной грудью. Что-то необъяснимое происходило перед ней. Что-то между миром живых и снов. На миг она прикрыла глаза – и всё стихло.
Голос исчез.
Остался лишь треск поленьев, и золото огня, пляшущее на мхе.
Она медленно выглянула из-за дерева. Пусто.
Фигура исчезла. Будто и не было её. Только костёр догорал, потрескивая.
Сердце Руны забилось чаще. Она чувствовала – кто-то рядом. Нечто… чьё-то присутствие окутывало лес, как невидимая паутина. И прежде чем она успела сделать шаг, позади неё раздался голос.
Низкий. Тихий. Тёплый.
Но от него по спине побежали мурашки.
– Ты что-то ищешь, дитя?
Перед ней, в самом сердце лесной темноты, вырисовывалась невысокая фигура – чья-то женская тень, окружённая зыбким ореолом лунного света. Тусклые лучи с трудом пробивались сквозь плотную завесу кроны, ложась на её голову и плечи. Сама ночь пыталась укрыть эту незнакомку от глаз чужих.
Руна застыла.
Сердце билось в груди так яростно, что, казалось, каждый его удар отзывался в ушах глухим колоколом. Мир вокруг отступал, становился приглушённым, как будто его накрыли вуалью. Грудь сжимало от панического предчувствия – как будто стоило сделать один неверный шаг, и всё вокруг рухнет в пропасть. А внутри – голос, жалящий, как оса:
Что ты здесь забыла, дурочка? В чаще леса, где даже дикие звери не всегда возвращаются назад. Кто совершает ритуалы в таких местах, если не ведьмы или безумные?
– Чёрт меня дёрнул идти за этим голосом… – мысленно прошептала Руна, стиснув зубы.
Но фигура не двигалась. Лишь стояла, ожидая. Затем, с неторопливостью, будто время для неё текло иначе, женщина подняла руку и поправила капюшон. Движение было тонким, почти кошачьим. В её жестах не было ни суеты, ни враждебности – только уверенность. Глубокая, пугающая.
– Если ты винишь свои ноги за то, что они привели тебя туда, куда, как ты думаешь, не следовало идти, – заговорила она хрипловатым голосом, с лёгкой, скрипучей усмешкой, – то зря, дитя.
Она рассмеялась тихо, клокочуще, будто листва прошуршала под порывом ветра.
– Это сделали не ноги.
Слова прозвучали странно.
– Ч-что вы сказали? Простите… – вырвалось у Руны. Голос её был неуверенным, сиплым.
– Ничего, – ответила женщина, чуть склонив голову. – Просто иди за мной.
Она сделала несколько шагов, приблизившись. Ткань её плаща мягко скользнула по мху. Руна едва не попятилась – страх, закрутившийся внутри спиралью, вновь рванул наружу. Её тело перестало быть ей подвластным – готовым сбежать или замереть навсегда.
Внутри бушевала борьба. Узнаваемая, горькая. То же столкновение, которое испытала я когда-то. Тот самый баланс между ужасом и необъяснимым притяжением. Любопытство жгло. Что-то в этой женщине – в её голосе, походке, присутствии – манило так же сильно, как и пугало.
Она была близко. Так близко, что Руна могла бы дотронуться. Но даже отсюда невозможно было разглядеть её лица. Его скрывала сама ночь – не тень, не ткань, а что-то иное. Глубже. Словно лес не позволял Руне взглянуть на неё слишком рано.