Кристина Дмитриева – РУНА. Песнь двух миров (страница 3)

Руна слегка наклонила голову. Поклон был сдержанным – не из гордости, а из усталости. Её плечи помнили слишком много таких поклонов. Но взгляд… он всё ещё был прямой. И потому встретился с взглядом Асгейра – тяжёлым, тёмным.

– Знаешь ли ты, дитя, – сказал он хрипло, – что дерзость и непокорность играют злые шутки с людьми?

Руна не отступила. Лишь тонко повела губами, сдерживая дрожь. Холод забрался под кожу, но душа осталась цела.

– А судьба, – сказала она тихо, почти шёпотом, – играет ещё злее.

Асгейр усмехнулся – криво, безрадостно, с оттенком скуки и опасной, хищной насмешки. Его лицо не изменилось, но в воздухе что-то дрогнуло, как перед ударом молнии. Он медленно спрыгнул с лошади. Сапоги ударили в землю, поднимая пыль.

– Представься, – сказал он. Это было не требование – это был приговор. Руна выпрямилась. Слова вышли чётко, сдержанно – как древняя клятва:

– Я – Руна из Вестмара. Дочь Ингрид и Варди.

Он оскалился. Глаза сузились. Где-то за спиной хихикнули его спутники – мужчины в волчьих шкурах, с лицами, запомнившими запах крови. Их смех был ядовит, как плесень в трещине старого храма.

– Дочь конника… и служанки, – произнёс ярл, пробуя грязь на вкус. – И ты смеешь смотреть на меня без страха? Говорить, как равная? Я мог бы в одно слово сломать твою гордость. Но трачу время… Время, которого ты не стоишь. Жизнь научит тебя покорности.

Она ничего не ответила сразу. Лишь напряжение в челюсти выдало её. Голос, когда прозвучал, был тихим, но ясным.

– Прошу прощения… славный ярл Асгейр.

Он наклонился – не к ней, а над ней. Как волк ощутивший запах крови. Его шёпот был твёрд:

– Красота твоя – опасна. Но язык твой – острее меча. Если бы ты была просто красива – я раздавил бы твою голову в кулаке и забыл. А так… живи. Готовь всё, что пожелает ярл. Пока ещё можешь ходить.

И он отвернулся – будто Руна была не человеком, а ветром, всколыхнувшим ему плащ. Но её сердце, сжавшееся внутри груди, било в ответ: не страхом. Памятью. Гневом. И чем-то ещё, чему имя она пока не знала.

Голос Асгейра был груб и шероховат. Он прошёл сквозь Руну, как стальной клинок – не оставляя ран, но подкашивая ноги. Она не обернулась больше, не позволила себе взглянуть назад. Только крепче сжала зубы и направилась в таверну, сдерживая дрожь в коленях. Всё внутри неё напряглось, как струна, готовая лопнуть – но внешне она осталась той же: спокойной, холодной, будто камень, переживший не одну бурю.

Таверна встретила её затхлым теплом: смесью дымного перегара, прокисшего пива и сырой древесины. Внутри – полумрак, пронзённый слабыми лучами сквозь щели в ставнях. У дальнего стола сгрудились деревенские мужики, их взгляды – мутные, безразличные, лениво наблюдали за женщиной, которая с упорством счищала с досок чужую грязь.

Ингрид стояла, склонившись над столом, старательно драя ветхой тряпкой засохшие потёки эля. Она всё делала быстро, с почти паническим усердием – как человек, давно живущий в страхе быть не к месту, не вовремя, не по чину. Казалось, она не замечала мужских взглядов – тех, что прожигают спину.

«Стоило только солнцу коснуться этой дыры, как в неё тут же заползли эти вонючие черви… жрут, пьют и дохнут», – с раздражением подумала Руна, проходя мимо.

– Руна! – рявкнула мать, не оборачиваясь. – Не стой столбом! Эти проклятые братья Дьярви и опять эта ведьма Зигрид – устроили тут погром. Будь они трижды неладны! Принимайся за работу!

Она огляделась. Сбитые табуреты, осколки кружек в углу, лужица чего-то липкого – и всё под пристальными, лениво-сальным взглядами мужиков, которых, похоже, веселило наблюдать за этой ежедневной пыткой.

Руна шагнула ближе к матери и, пригнувшись, тихо произнесла ей в самое ухо:

– У дверей ярл. Асгейр. С воинами. Сказал – накрыть ему богатый стол.

Ингрид вздрогнула. Руки её сжались на тряпке, и та едва не выскользнула. На мгновение лицо женщины стало бледным. Затем, с неестественным рвением, она снова заёрзала тряпкой по столешнице, пытаясь стереть собственное волнение.

– Что же самого ярла сюда занесло?.. В эту грязную дыру… – пробормотала она, срываясь на шёпот. – Двигайся! Неси окорока, пока не покрылись инеем от твоей медлительности!

Руна направилась в каморку, где царил полумрак и запах копчёного мяса. За её спиной раздался вялый, пьяный голос:

– Эй… Ингрид… ты ж, ик, говорила… что окороков нету, – пробубнил кто-то у окна. Стол под его рукой глухо застонал от удара кулака.

Развернувшись, Руна вышла, поставив перед собой массивный поднос. Он дрожал в её руках от тяжести, но она не позволила себе показать слабость. Подошла к столу, шумно поставила поднос с дымящимися окороками так, что кружки подпрыгнули, и резко взглянула на говорившего – краснолицего, заплывшего Борга.

– Борг, старый пьяница! Заткнись и пей свой эль! – рявкнула она с презрением. – Это мясо – для ярла, а не для скотины, что валяется здесь с утра пораньше.

Мужик ошарашенно уставился на неё, рот приоткрылся, но прежде чем он успел изрыгнуть очередную грубость, в воздухе будто что-то оборвалось.

Тишина сгустилась.

Кашель Борга, уже начавшийся, вдруг захлебнулся и стих.

Потому что в проёме таверны появился он.

Асгейр вошёл, как буря, сквозь которую не видно горизонта. Его шаги были медленными, но в них была тяжесть, будто каждый шаг вдавливал землю в сам Мидгард. На нём – тёмная, почти чёрная туника, закрывающая до колен кожаные штаны. Сапоги – массивные, с железными застёжками, с громким лязгом встретились с каменным полом. Плащ из медвежьей шкуры шёл за ним, как тень, волочась по полу. На плече – фибула в виде волчьей пасти, сжавшая бронзу в смертельной хватке.

Но всё это было ничто – по сравнению с его глазами. Тёмными, тяжелыми, безжалостными. Они горели, как угли под пеплом – не горячие, но готовые вспыхнуть в любой момент. Из-под нависших, густых бровей они смотрели так, будто видели в каждом человеке не плоть – а слабо пульсующую точку уязвимости.

– Великий ярл Асгейр, – склонившись, проговорила Ингрид, – мы… мы рады приветствовать вас и ваших славных воинов в нашем скромном трактире…

Асгейр прошёл мимо неё, как мимо дерева. Ни словом, ни жестом. Сел за ближайший стол, где уже стоял поднос с окороками. Повернул голову, поморщил нос, как волк, учуявший старую кровь.

– Эта дыра – первое, что попалось нам после битвы, – буркнул он, – а в глотке суше, чем у мертвеца. Неси свой лучший эль. И побыстрее.

– Да, славный ярл. Сейчас же.

Ингрид исчезла в каморке, но Руна не сдвинулась с места. Асгейр не сводил с неё глаз. Этот взгляд был ощутим, как клеймо. В нём не было похоти, не было любопытства – лишь интерес хищника к существу, что ещё не решило: бежать или укусить в ответ.

Она стояла под этим взглядом, словно под ударом колокола. Ощущала себя целиком – каждый палец, каждый локоть, каждую прядь волос на затылке. Хотелось исчезнуть.

Асгейр, не отводя взгляда, протянул руку, взял с подноса окорок, сжал – и хруст костей пронёсся по таверне. Кость треснула. Он отложил её в сторону и только тогда отпустил Руну из поля зрения.

В этот момент в помещение вернулась Ингрид, тяжело неся два небольших бочонка с элями. Они дрожали в её руках.

– Прошу вас, ярл Асгейр, – проговорила Ингрид, склонившись, – лучший эль Вестмара. Для самого доблестного из сынов Севера.

Асгейр молча взял бочонок в широкую ладонь, и отпил щедро, залпом. На мгновение его взгляд задержался на напитке, затем – на Ингрид. Уголки рта едва заметно дрогнули – одобрение. Или что-то похожее. Возможно, просто мимолётное отсутствие недовольства.

Таверну постепенно начали покидать завсегдатаи. Пьяницы, поначалу затаившиеся от страха, теперь, почувствовав надвигающийся шторм, уходили – кто с шумом, кто тенью. Остались лишь те, кто принадлежал к свите ярла – и тишина, прорезаемая их громогласным смехом и звоном кружек.

Руна тем временем молча принималась за уборку. Стол за столом, поднос за подносом – привычная работа, застывшая в движении рук. Всё происходило как в тумане, но пальцы действовали чётко. Будто сама жизнь, раз за разом, стирала за кем-то грязь, не оставляя ей времени быть чистой самой.

За спиной гремели голоса – грубые, залихватские. Мужчины говорили о кочевом лагере далеко на юге, у холмов, покрытых вереском. Говорили, как резали, как жгли, как забирали женщин и уводили скот. Смех. Стук кружек. Мясо в руках – как трофей. Эль лился по бородам и кожаным налокотникам.

И вдруг – тишина. Пауза, тонкая, как затянутая тетива.

Асгейр вытер рот рукавом, оставив на ткани след эля и жирного окорока, и повёл взглядом по залу. Его голос прорезал воздух неожиданно спокойно, почти буднично:

– Твоя дочь… – сказал он, обращаясь к Ингрид. – Она у тебя одна?

Ингрид оторвалась от своих забот, глядя в лицо ярлу, как будто боялась увидеть в нём приговор.

– Да, господин, – произнесла она, с натянутой, кроткой улыбкой. – Одна. Моя единственная радость.

– Сколько ей? – спросил Асгейр, откидываясь на спинку скамьи.

– Почти шестнадцать, господин. Уже совсем взрослая…

Он усмехнулся, хищно, без капли теплоты. Посмотрел на своих воинов – те, ухмыляясь, продолжили поедать окорока, но с новым интересом прислушивались.

– Варди, должно быть, слабо её колотил, раз она дерзит самому ярлу, – хмыкнул Асгейр, не сводя взгляда с девушки, что всё ещё драила стол.