Крис Новик – Если мы подружимся (страница 4)

После уроков Дана никогда не возвращалась домой сразу. С тяжелым рюкзаком за плечами девочка часами бродила по дворам, намеренно выбирая самые длинные и запутанные маршруты. Она чертила в уме карты района, запоминая проходные подъезды и слепые зоны, просто чтобы оттянуть момент возвращения.

Ведь дома ее всегда ждал один и тот же финал: крики, упреки и наказания.

Страх – мощнейший мотиватор. Но существует доказанный парадокс: чрезмерно строгие родители, практикующие жесткие наказания, не воспитывают послушных детей. Они воспитывают искусных лжецов. Мозг ребенка адаптируется, воспринимая ложь как базовый инстинкт самосохранения.

Именно это произошло с Даной. Страх перед ремнем и домашним арестом научил ее выживать. Поначалу ее методы были топорными и выдавали панику: она вырывала страницы с плохими оценками, «случайно» топила дневники в луже, прятала разорванные тетради на дне мусорного ведра. Но каждая ошибка, каждое раскрытое преступление делали ее ум острее.

– А домашку нам сегодня не задали, – не моргнув глазом, могла теперь заявить она, глядя прямо в лицо рассерженной матери. – Учительница заболела, а контрольную перенесли на следующую четверть.

Ее пульс больше не учащался, когда она врала. Голос звучал ровно, а взгляд оставался невинно-прямым. Дана поняла главное правило своей новой игры: чтобы избежать боли, нужно стать тем, кого невозможно поймать.

Мысль о побеге крутилась в голове Даны с завидной регулярностью, превращаясь в навязчивую идею. Сидя на подоконнике в своей комнате, она мысленно составляла планы и маршруты. Но холодная логика, которая уже тогда пускала корни в ее сознании, безжалостно рушила эти детские планы. Далеко ли уйдет ребенок без гроша в кармане? Нулевые шансы. Она четко осознавала свою абсолютную физическую и финансовую зависимость от родителей. Выбор был невелик: терпеть или умереть на улице.

Родители не просто не поддерживали ее – они методично, день за днем, уничтожали ее самооценку. Любая оплошность превращалась в катастрофу, за которой следовали придирки, крики и жестокие наказания.

– Посмотри на себя! Кому ты такая нужна? – эти слова въелись в ее подкорку, как токсичная краска.

Внушениесработалоидеально.Данаискреннеповерила, что она – абсолютное ничтожество. Она возненавиделавесьмир,нопервуюстрочкувэтомспискезанимала она сама. Ирония заключалась в том, что реальностьвкорнеотличаласьотеепредставленийосебе.Если бы Дана могла посмотреть на себя чужими глазами, онабыувиделаоченьпривлекательнуюдевочку:густые черные волосы, обрамляющие бледное лицо с правильными чертами, и пронзительно-голубые, не по-детски серьезные глаза. Она обладала острым умом, эрудицией и пугающей самостоятельностью. Но яд родительского обесценивания уже отравил ее восприятие.

В школе ситуация лишь усугублялась. Учителя, словно чувствуя ее уязвимость, выбрали Дану на роль идеального козла отпущения.

– Берите пример с кого угодно, только не с нее, – вздыхала классная руководительница, намеренно выставляя девочку перед всем классом.

Для детей, жестоких по своей природе, это было официальным разрешением на травлю. Дана огрызалась, ссорилась со всеми подряд, защищаясь как загнанный в угол зверек. Но стоило ей дать сдачи, как система тут же вставала на защиту обидчика. Виноватой всегда оказывалась она.

Каждую весну ее фамилия торжественно вносилась в IS – *izsvītrotais saraksts* – черный список на отчисление. Это висело над ней как дамоклов меч. Однако в последний момент, прямо перед каникулами, администрация всегда давала задний ход, оставляя ее в школе. Будто бросали кость, давая очередной «последний шанс», чтобы в следующем году начать эту садистскую игру заново.

Музыка и животные оставались единственными островками безопасности в ее враждебном мире. Дешевый плеер с затертыми до дыр записями дарил иллюзию свободы, собирая ее разбитую психику по кусочкам. А животные… животные были предсказуемы. Они не умели плести интриги, не оценивали внешность и не издевались. Все свои жалкие карманные деньги Дана спускала на дешевый корм для уличных котов и собак.

Латвийская природа подкидывала ей и более экзотичных друзей. В густой влажной траве часто прятались ужи. Зная из энциклопедий, что они абсолютно не ядовиты, Дана без страха ловила их голыми руками. В ней просыпалась странная, почти абсурдная детская наивность: она пыталась накормить этих плотоядных рептилий клевером и одуванчиками.

Когда возмущенный таким вегетарианским меню маленький уж делал выпад и смешно цапал ее за палец, Дана заливалась звонким, искренним смехом. Это была такая трогательная и нелепая попытка самозащиты, что у девочки наворачивались слезы. Те самые светлые слезы, которых никто из людей от нее никогда не видел.

Но на животных ее чувства заканчивались. К людям Дана не испытывала ровным счетом ничего. Отношения с окружающими превратились для Даны в шахматную партию, где другие дети были лишь пешками. Каждый школьный день становился полигоном для оттачивания навыков манипуляции.

– Ты ведь не хочешь, чтобы Ирина Марковна узнала, кто разбил стекло в раздевалке? – могла невинно поинтересоваться Дана у одноклассника, глядя на него своими холодными, по-взрослому пустыми глазами.

И в обмен на молчание в ее рюкзак перекочевывали чужие книги, редкие игрушки или вкусные обеды. Ей не столько нужны были эти вещи, сколько сам процесс. Ей нравилось видеть в чужих глазах страх. Страх означал, что она контролирует ситуацию. Контроль означал победу и власть.

Учителей и ровесников до дрожи пугало ее ледяное безразличие. Там, где другие дети плакали от обиды, смеялись или пугались, Дана стояла с каменным лицом. Ей были чужды и непонятны их бурные реакции. Мир людей казался ей нелепым театром абсурда, в котором она заняла место единственного правильного кукловода.

Из всех сверстниц Дана терпела лишь Риту. Остальные девочки казались ей невыносимо скучными, а их вселенная, ограниченная сплетнями, первыми попытками неумело накрасить губы и обсуждением кумиров, вызывала лишь брезгливую зевоту. Дане был чужд этот розовый мир. Ее стихией стали пыльные стройки, густые леса и лязг товарных поездов, на которых она тайком каталась с местными мальчишками.

Она мастерски освоила скейтборд, превратив свои вечно ободранные локти и колени в своеобразные медали за отвагу.

Юность оказалась не менее сложной, чем детство, но куда более опьяняющей – у Даны наконец-то появилась свобода.

Годам к четырнадцати она окончательно перестала реагировать на родительские запреты. Дом стал лишь местом для ночевки. Дана бесцельно, но жадно впитывала атмосферу Риги, исследуя ее изнанку: заброшенные железнодорожные ветки, гулкие мосты и мрачные колодцы старых дворов.

Настоящим потрясением, впрочем, стала не свобода перемещений, а собственное взросление. Превращение угловатого подростка в девушку пробудило в ней новую, хищную напористость. Дана не могла не замечать сальные, оценивающие взгляды, которыми мальчишки – а порой и взрослые мужчины – провожали ее формирующееся тело. Из «своего в доску парня» она внезапно превратилась в желанный трофей, регулярно выслушивая в свой адрес шутки и недвусмысленные намеки.

Другая бы испугалась или замкнулась в себе. Но холодный ум Даны быстро произвел калькуляцию. Она осознала данную силу. Внешняя беззащитность стала ее любимой маской. Дана быстро научилась доминировать даже в компаниях парней намного старше себя.

– Слушай, Дан, может, сходим куда-нибудь? – както раз вальяжно предложил ей восемнадцатилетний скейтер, преграждая путь на рампе.

Дана захлопала ресницами, испуганно потупив взгляд, отчего парень мгновенно расправил плечи, чувствуя себя альфа-самцом.

– Я бы с радостью… – ее голос дрогнул с безупречно выверенной фальшью. – Но у меня подшипники на доске совсем убитые, я даже до парка не доеду. А денег на новые нет.

Через полчаса сияющий «альфа-самец» собственноручно прикручивал к ее скейту новенькие дорогие подшипники, купленные на свои последние карманные деньги.

– Ну так что, во сколько встретимся? – утирая пот со лба, спросил он.

– Ой, я совсем забыла, меня же мама убьет, если я к ужину не вернусь! – невинно пискнула Дана, отталкиваясь ногой от асфальта. – Пока-пока!

Она умчалась, оставив его в растерянности глотать пыль. Когда девушка поняла, насколько легко манипулировать мужчиной, ослепленным гормонами и мнимым превосходством, перед ней открылся неисчерпаемый кладезь новых возможностей. И она намеревалась вычерпать его до дна.

В пятнадцать лет Дана впервые не пришла ночевать домой. Она ждала скандала, звонков, истерик – чего угодно, что доказало бы ее значимость. Но мобильный молчал. Мать даже не поинтересовалась, жива ли ее дочь. Эта тишина стала для Даны пощечиной, жуткой и отрезвляющей. Холодный рассудок Даны сделал вывод: если она никому не нужна, значит, ей позволено всё. Ей понравилось не ночевать дома. Вскоре это вошло в привычку: она бродила по ночному городу, стреляла мелочь на шаурму у подвыпивших прохожих, спала в пропахших сыростью подъездах и на жестких скамейках вокзалов. Именно на этом дне она встретила ту, кто стал ее проводником в настоящий мрак.

Случилось это на старой заброшке. Дана сидела на бетонном перекрытии, свесив ноги, и глушила злость тяжелой музыкой в наушниках. Ее единственная подруга, Рита, окончательно растворилась в первых серьезных отношениях с парнем из соседней школы. Дану это жутко бесило. Ее ум уже тогда понимал, что это банальная ревность, но признаться себе в уязвимости было слишком больно. Она яростно отстукивала ритм потрепанными черными кедами, когда краем глаза уловила движение.