Крейг Расселл – Аспект дьявола (страница 33)

Он лежал в кровати и курил, конечности были свинцовыми, но мысли роились и роились в голове, прогоняя сон, в котором он так отчаянно нуждался. Смолак попытался отбросить воспоминания, но они, как навязчивая идея, не покидали его.

Был только один способ избавиться от наваждения: воссоздать в памяти детство, счастливые времена, которые он провел со своим отцом. Они ловили рыбу в реке, изогнутой линией пересекавшей их деревню, или шли сквозь солнечные пятна, собирая ягоду в лесу… Через некоторое время его начала одолевать дремота. Лукаш Смолак заснул и увидел сон.

Во сне мир и все в нем было огромным, а сам он был ребенком, лет десяти, не больше, и этот юный возраст почему-то беспокоил Смолака. Он чувствовал себя беззащитным и уязвимым. Мир, который ему снился, – мир его детства, – теперь таил угрозу. Все вокруг было колючим, с острыми краями и зернистой, как наждак, поверхностью. Каждая деталь была невероятно отчетливой – настолько, что резало глаза.

Он бежал через деревню, которая была точно такой, какой он ее помнил, за исключением того, что дома казались великанскими и пугающе осязаемыми. В небе над деревней все менялось с неестественной скоростью. За очерченную уверенной рукой линию горизонта уносились кипящие облака, окрашенные в карминно-красный цвет.

Мать попросила его сходить в магазин отца, чтобы принести килограмм остравских колбасок на ужин. Она сказала об этом на немецком, на своем родном языке. Она старалась говорить по-немецки при любой возможности, чтобы язык отложился в юном уме сына. Пока Смолак был маленький, так было всегда. В детстве он воспринимал немецкий еще и как язык упреков и наказаний.

Маленький Лукаш бежал через деревню мимо церкви. Красная колокольня с луковичным куполом казалась больше, выше, чем он помнил. Шпиль пронзал небо, как обагренная кровью игла. Вот и белоснежная постройка с низкой крышей, в которой располагалась мясная лавка отца. Он зашел в магазин и обнаружил, что за прилавком никого нет. Так же, как это произошло в памятный день тридцать лет назад, его безотчетно потянуло к двери, ведущей в подсобные помещения, туда, куда ему строго-настрого запрещали входить. Его привлек пронзительный визг, доносившийся откуда-то.

Как и тогда, в детстве, Лукаш позвал отца, но на его зов никто не ответил. Во сне магазин казался больше, дверь в подсобку темнее, а само помещение – холоднее. Стоя посреди развешенных на крюках туш и подносов с разделанным мясом, среди гирлянд сосисок и полукружий колбасы, он отчетливо ощутил, как от могильного холода по спине побежали мурашки.

С бьющимся сердцем Лукаш направился туда, откуда доносился истошный визг.

Оказавшись на заднем дворе, он внезапно снова стал взрослым. Как и в тот день, отец стоял спиной к нему. На мгновение Смолаку показалось странным, что они с отцом стали ровесниками. Отец обернулся и улыбнулся ему. Он улыбался тепло, как может улыбаться только любящий отец, а в это время существо, которое он удерживал между коленей, пыталось вырваться, билось и корчилось.

– Я так рад, что ты пришел, – сказал отец. – Ты поможешь мне завершить работу…

Смолак улыбнулся и взглянул на существо, которое сейчас убьют. Это был не поросенок – это была Анна Петрашова. Обнаженная, она кричала и плакала, умоляя Смолака помочь ей.

Одной рукой придерживая ее голову, другой отец занес тяжелый молоток, чтобы нанести сокрушительный удар.

– Нет! – закричал Смолак. – Стоп!

Отец остановился и нахмурился.

– В чем дело?

– Нельзя разбивать ей голову, – сказал Смолак. – Ее лицо должно остаться нетронутым.

– Ах да, конечно… – кивнул отец. – Хорошо, что ты здесь. Важно, чтобы мы все сделали правильно. – Он кивнул в сторону подсобки. – Там есть все, что для этого нужно.

Смолак вернулся в холодную подсобку. На этот раз, однако, здесь была человеческая плоть. На крюках висели тела женщин, распоротые от груди к животу и начисто выпотрошенные. На одном из подносов лежала рыжеволосая голова Марии Леманн, убитой в Прагер Кляйнзейт. Она уставилась на него с укором, алое лицо было залито слезами.

Смолак стал искать то, что просил принести отец. То, что для этого нужно.

Из ящика с инструментами он достал большой нож для филе, а перед тем как выйти, снял с крючка на двери кожаный фартук, такой же как у отца, и надел его.

Затем он отправился обратно на задний двор, туда, где его ждала Анна Петрашова.

Вернувшись в Орлиный замок, Виктор, к своему удивлению, почувствовал облегчение. После событий в Праге каменные объятия перестали казаться удушающими, напротив, они вселяли ощущение безопасности и даже уюта. А увидев Юдиту (они не виделись два дня), Виктор понял, насколько сильно обязан ей за эти ощущения.

– Так что вы собираетесь делать? – спросила она.

Виктор и Юдита сидели вдвоем и пили кофе, но не в уютном деревенском трактире, а в столовой клиники.

– Делать? Я ничего не могу поделать, – ответил Виктор. – Филип – мой друг, но он не будет меня слушать. Я психиатр, но он не мой пациент, и я не знаю, как быть, даже если болезнь станет очевидной и появятся основания для вмешательства. – Он помрачнел и пожал плечами. – Боюсь, что после всего этого мне придется последовать его совету и держаться подальше от него. Эта драка…

– Драка? – нахмурилась Юдита.

Виктор вздохнул. Он не хотел ни с кем обсуждать случившееся. Он считал, что ему крупно повезло, так как видимых синяков не осталось, иначе пришлось бы объяснять Романеку и коллегам их происхождение. Но Юдита казалась ему человеком, которому можно доверять, поэтому он не стал ничего скрывать.

– У него больше нет якоря, – резюмировал Виктор, рассказав подробно о драке. – У него были романтические отношения с девушкой, Еленой Кройзель. Она была очень милой и хорошо влияла на моего друга, при ней он сдерживал свои порывы. Но все развалилось. Я уехал, с работы в университете его уволили, Елена ушла. Теперь его ничего не держит, а он не из тех, кто может вовремя остановиться сам.

– И все же, что вы собираетесь делать?

– Делать? – Виктор погрустнел. – Я ничего не могу сделать. Так или иначе, я не могу позволить себе быть втянутым в этот хаос. Филип ходит по тонкому краю. Полагаю, у него депрессивная мания, и он явно испытывает проблемы с контролем импульсивных порывов. Это не делает его безумцем, но и, конечно, не освобождает от ответственности за свои поступки. Я говорил уже, что не могу контролировать его, и у меня нет оснований относиться к нему как к пациенту. Я должен думать о своем будущем, о карьере. Это звучит эгоистично?

– Нет, это звучит разумно, – твердо сказала Юдита. – Но, зная вас, берусь утверждать, что вы будете очень сильно нервничать по этому поводу. Вы будете беспокоиться о нем.

– Я ничего не могу поделать ни с ним, ни с собой.

– Есть что-то еще, что вы мне не рассказали? – спросила Юдита, вглядываясь в его мрачное лицо.

Виктор поболтал ложкой в полупустой чашке. Его тяготило то, чем он не мог поделиться: смутное, мрачное подозрение в отношении Филипа, подозрение, в котором он не хотел признаваться даже себе. Он покачал головой.

– Нет. Я просто устал. И расстроен.

На какое-то время в столовой повисла тишина. Внезапно Виктор вспомнил:

– О, вот еще что – Филип смог перевести ту надпись.

– Правда?

Он вручил Юдите листок с переводом.

– «Я здесь, и я останусь здесь, тут зло вокруг витает. Я здесь, и я останусь здесь, тут дьявол обитает», – прочитала она вслух и, как ни странно, рассмеялась. – Вот видите? Я же говорила, Ян Черное Сердце жив и здоров, и обитает здесь, в замке. Он прокрался ночью, вооружившись перочинным ножом, чтобы вырезать послание на стене церквушки. Пусть местные жители знают, что он все еще творит свои темные дела.

– Разве вы не находите, что все это немного… жутковато.

Юдита пожала плечами.

– Наверное, местные подростки пытаются напугать деревенских жителей.

– Местные подростки, владеющие глаголическим письмом? И полагающие, что кто-то из местных жителей сможет это прочитать?

– Так вы считаете, это сделал образованный человек? – Она обворожительно улыбнулась. – Вы верите в существование лесных демонов? Или думаете, что это действительно дело рук Яна Черное Сердце?

– Меня больше волнуют демоны, обитающие здесь. Я говорю о живущих в этом замке.

– Это глупо. Надпись никак не связана с нашими пациентами. Никто из них не может пробраться в лес.

– Надеюсь, что не может. Но прочитайте еще раз, здесь есть простор для интерпретации: «дьявол» – это один из пациентов; «я здесь, и я останусь здесь»… можно предположить, что сделавший эту надпись намерен держать зло взаперти, и может быть, даже уничтожить его, если представится возможность.

– Что? – Юдита скептически улыбнулась. – Вы думаете, это один из сотрудников?

На этот раз Виктор пожал плечами.

– Ну, или родственник жертвы, к примеру. Некто, связанный каким-то образом с пациентом или его преступлениями. Всякое случается, не мне вам рассказывать.

– Нет. Этого не может быть, – возмутилась Юдита. – Зачем так мудрить? Повторю ваши же слова: почему тогда на старославянском? Мы с вами образованные люди, но даже нам потребовалась помощь друга-эксперта, чтобы перевести это.

– Полагаю, вы правы, – улыбнулся Виктор. – Но все это очень странно.

– Я думала, что странное – норма для вас. Для всех нас, работающих здесь. – Она сделала глоток кофе. – Кстати, я расшифровала все ваши сеансы. Кто из пациентов следующий?