КОТАБО – Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе (страница 5)

Она открыла глаза. За окном темнело. Цветы на подоконнике — белый и серый — слабо светились в сумерках.

Бой с любимым. О ком это? О том мужчине, который ушёл двадцать лет назад? О сыне, который вырос и перестал звонить? О себе самой, с которой она только начала мириться?

Ответа не было. Только мягкий шёпот, похожий на дыхание кошки:

«В бою побеждает тот, кто не хочет побеждать» (Дао дэ цзин, 69).

— Завтра, — сказала она в темноту. — Завтра я узнаю.

И она уснула — без сновидений, глубоко, как в детстве, когда мама поправляла одеяло и целовала в макушку.

Глава 5. Бой с любимым

Она проснулась от того, что кто-то смотрел. Не угрожающе, а вопросительно — как смотрят на дверь, за которой, может быть, кто-то есть.

Ночь ещё не кончилась. За окном висела луна, худая, как серп, и в её свете белый и серый цветы на подоконнике отбрасывали длинные тени. Кошка спала в ногах.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала она шёпотом.

Тишина сгустилась. А потом из угла, где обычно стоял шкаф, вышел он.

Высокий, седой, с морщинами вокруг глаз — теми самыми, которые появляются у людей, много смеявшихся, а потом вдруг переставших. В прошлом он был её мужем. Двадцать лет назад они развелись — громко, с битьём посуды и словами, которые не забудешь никогда. Потом он женился на другой, она — не вышла замуж больше. Иногда они сталкивались в супермаркете, кивали и расходились. Ни разу не поговорили по-настоящему.

— Это сон? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он. Голос был тот же — низкий, с хрипотцой, который когда-то казался ей самым родным на свете. — Я думал, что сплю. А потом оказался здесь. На твоей кухне. Ты... постарела.

— Ты тоже.

Они помолчали. Луна скользнула по его лицу, и она увидела, что глаза у него не его. В них горела бесконечность — та самая, которую она уже узнавала.

— Ты не совсем он, — сказала она. — Ты — то, что он во мне оставил.

Мужчина (или то, что пришло в его облике) кивнул.

— Верно. Я — твой непрощённый долг. Твоя обида, которую ты носила в левом боку. Твоя фраза «больше никогда», которую ты повторила тысячу раз. Я — тот, кого ты не смогла ни забыть, ни простить.

— Я простила, — сказала она. — Давно.

— Ты сказала себе «простила». Но в животе, там, где когда-то росла наша дочь, — помнишь? ту, которую мы потеряли на пятом месяце? — там до сих пор сидит ком. Не обида. Ком. Имя ему — «зачем ты меня оставил, когда я была в крови».

Она закрыла глаза. Да. Был выкидыш. Была больница. Он пришёл один раз, принёс мандарины и сказал: «Ну, ничего, родим ещё». А потом ушёл к той, другой. И она лежала одна в палате на третьем этаже, смотрела на дождь за окном и знала: больше никогда.

— Чего ты хочешь? — спросила она, открывая глаза.

— Не я. Ты. Ты захотела боя. Настоящего. Не с тенью, не с мамой, а с тем, кого любила. Потому что любить и проигрывать — это самое трудное боевое искусство.

— Какое ещё боевое искусство? Я простая женщина.

— Простых нет, — ответил он. — Есть те, кто спит, и те, кто дерётся. Хочешь проснуться по-настоящему — сразись со мной. Без правил. Без «я тебя прощаю». Без терапии. Просто мы. Двое. Которые когда-то любили друг друга.

Она встала с кровати. Тело слушалось легко, без боли — как будто она снова была молодой, но не той, двадцатитрёхлетней, а какой-то новой, обученной. Кошка даже не проснулась.

— Где?

— На крыше.

Поединок

Они стояли на шифере под луной. Воинов в белом не было. Только ветер, только звёзды, похожие на улыбки, и тишина, в которой каждый звук был бы кощунством.

Он скинул пиджак — откуда пиджак? — остался в простой белой рубашке. Она стояла в своей ночной сорочке, босиком.

— Ты не умеешь драться, — сказал он.

— Я умею, — ответила она. — Я училась двадцать лет. Удару, который не касается.

— Покажи.

Она сделала шаг вперёд. Не для удара, а для объятия — но на полпути изменила траекторию, превратив движение в круг. Круг обогнул его плечо, не задел, но он чуть покачнулся.

— Что это? — спросил он.

— Ци, — сказала она. — Дыхание. Ты думаешь, что бой — это кости и мышцы. А бой — это намерение. Я намеревалась тебя обнять. Но боялась, что ты оттолкнёшь. Поэтому мой круг стал половинчатым.

— А теперь? — Он шагнул к ней, поднял руку — не для удара, а для касания. Ладонь замерла в сантиметре от её щеки. — Теперь ты боишься?

— Нет, — сказала она. — Потому что я поняла. Ты не тот, кто ушёл. Ты тот, кто остался. В моём левом боку. В моём коме. В моей фразе «больше никогда». Ты — моя любовь, которую я заморозила, чтобы не мёрзнуть самой.

Она подняла свою руку и вложила её в его ладонь, которая так и висела в воздухе. Пальцы встретились — холодные, старые, костистые. Она сжала их.

— Удар, — сказала она, — это когда я говорю «прощаю», а внутри думаю «никогда». А настоящий бой — это когда я говорю «я любила тебя» и не добавляю «но».

Он вздрогнул. Его лицо — лицо бывшего мужа — стало меняться. Морщины разгладились, седина потемнела, и на мгновение она увидела того молодого парня, которого встретила в тридцать лет: в джинсах, с гитарой, с улыбкой, обещающей вечность.

— Я тоже любил, — сказал он. — Но я был трусом.

— И я была трусихой. Два труса встретились и разбежались. Это не трагедия. Это опыт.

— А теперь?

Она отпустила его руку, отступила на шаг и встала в стойку — не боевую, а танцевальную. Ноги на ширине плеч, руки раскрыты, как крылья.

— А теперь, — сказала она, — бой. Но не на поражение. На узнавание.

Он понял. Он тоже встал в стойку — такую же, не агрессивную, а открытую.

Они двинулись друг к другу. Медленно, как в воде. Каждый шаг был проверкой: «Ты помнишь?», каждый взгляд — вопросом: «Ты всё ещё злишься?».

Первый контакт: его плечо коснулось её плеча. Не больно, а электрически — как будто искра между сухой тканью.

— Помнишь, как мы стояли на кухне и ты обнимал меня сзади? — спросила она, не останавливаясь.

— Помню, — ответил он. И сделал выпад — мягкий, почти воздушный.

Она уклонилась, повернулась вокруг своей оси, и в этом кружении вдруг увидела всю их жизнь: первый поцелуй в подъезде, свадьбу в синем платье, ссору из-за денег, больницу, пустую комнату, развод, его спину в дверях.

— Стоп, — сказала она.

Он замер.

— Я больше не хочу драться. Я хочу просто... постоять.

Они стояли на крыше, под луной, в метре друг от друга. Ветер трепал её седые волосы и его рубашку.

— В «Бхагавад-гите», — сказала она тихо, — есть такие слова: «Кто находит радость внутри себя, удовольствие внутри себя, и точно так же свет внутри себя — тот йог достигает Брахмана, становясь одним с Брахманом» (5.24). Я всегда думала, что это значит — быть одной. Никого не нужно. А теперь понимаю: быть одним — не значит быть одному. Это значит быть целой. А в цельность входишь и ты тоже. Не как муж, который бросил. А как урок, который научил меня не бояться одиночества.

Он опустил руки. Его лицо снова стало лицом старого, уставшего человека.

— Можно, я попрошу у тебя прощения? — спросил он.

— Не надо, — ответила она. — Давай лучше попрощаемся. По-настоящему. Не как в супермаркете, а как на этой крыше.

Он кивнул.

Она подошла к нему, положила ладонь на его грудь — туда, где сердце. Он положил свою ладонь на её затылок.

— Я отпускаю тебя, — сказала она. — В Дао дэ цзин говорится: «Кто умеет побеждать врага, не сражаясь, — тот силён» (глава 68). Ты не враг. Ты — кусок моего сердца, который выпал. Но сердце выросло новое.