КОТАБО – Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе (страница 4)

Она закрыла глаза. Не для того, чтобы уснуть, а для того, чтобы вспомнить. И вдруг — без всякого перехода, без «сначала ноги, потом тело» — она снова оказалась в пустоте.

Только пустота была другой. Не чёрной и не светлой, а серой, как предрассветное небо над морем. И пахло не жасмином, а дешёвым стиральным порошком «Лотос» — тем самым, которым мама стирала её школьную форму.

— Здравствуй, дочка, — сказал голос из серости.

Она не испугалась. После вчерашней встречи с тенью и нерождённой девочкой она готова была к чему угодно.

— Здравствуй, мама.

Из серости выступила фигура. Не такая яркая, как воины, не такая бесконечная, как Кришна, а простая: женщина лет шестидесяти, в домашнем халате, с вечно усталыми глазами и руками, которые пахли луком и тестом. Мама.

— Ты изменилась, — сказала мама. — Старше стала. Морщин прибавилось.

— Я всегда старею, мама. Ты просто не видела.

— Не видела, — согласилась мама. — Потому что умерла.

Они помолчали. В серости не было ни звука, но тишина была плотной, как вата.

— Зачем ты пришла? — спросила она. — Ты же не верила ни в Бога, ни в душу. Ты говорила: «Умрёшь — и трава не расти».

— Я и сейчас не верю, — усмехнулась мама. — Но это не мешает мне быть здесь. Ты знаешь восьмидесятую главу «Дао дэ цзин»?

— Нет.

— А зря. Там сказано: «Пусть люди снова вернутся к узелковому письму, будут наслаждаться своей пищей, ценить свою одежду, довольствоваться своим жильём, радоваться своим обычаям». Я пришла не как душа. Я пришла как узелок, который ты завязала у себя в груди и так и не развязала.

Она хотела возразить, но мама подняла руку — и в этом жесте вдруг проступил воинский выверт, которого не было при жизни.

— Не спорь, — сказала мама. — Ты всю жизнь боялась стать как я. Жить в халате, стирать носки, ждать мужа с работы, не иметь своего угла. Ты в пятнадцать лет поклялась: «Я не буду такой». И стала другой. Работа, карьера, свобода. Драки, портвейн, мужчины, которые уходят. Но внутри ты всё равно стала мной. Потому что проклятие не в том, чтобы повторять судьбу, а в том, чтобы бороться с ней.

— Я не борюсь! — почти выкрикнула она. — Я проработала!

— Проработала? — Мама покачала головой. — Дочка, работают лопатой. А ты просто перекладывала камни из одной кучи в другую. Тень ты обняла — молодец. Нерождённую девочку приняла — хорошо. Но меня ты так и не простила.

— За что? За то, что ты меня родила в нищете? За то, что не защитила от отца-алкоголика? За то, что умерла и оставила меня одну?

— Вот именно. За это. Не за то, что ты сделала. А за то, что я не сделала.

Она замолчала. Серость вокруг стала гуще, как будто вот-вот пойдёт снег.

— В «Бхагавад-гите», — сказала мама тихо, — есть такие слова: «Никто не становится свободным от действия, даже на мгновение» (3.5). Ты думала, что свобода — это когда ты перестаёшь быть моей дочерью. А свобода — это когда ты перестаёшь бояться этой связи. Я была плохой матерью, да. Но я любила тебя. Не так, как ты хотела. А так, как умела.

— Любила? Ты меня била.

— Била. А ещё кормила, лечила, в школу собирала. Всё сразу. Ты хочешь, чтобы я была только чёрной? Или только белой? А я серая. Как это небо. Как твоя жизнь. Как все матери.

Она вдруг почувствовала, как что-то отпускает в солнечном сплетении. Клубок, который сидел там тридцать лет, стал распускаться. Не резко, а мягко, как вчерашнее пробуждение из сна.

— Что мне делать? — спросила она.

— Ничего, — сказала мама. — «Следуй Дао, не делая ничего — тогда не останется ничего несделанным» (Дао дэ цзин, 48). Просто будь. И когда будешь стирать свою кофту, вспоминай, как я стирала твою форму. И не жалей. Не надо.

Мама шагнула к ней. Обняла. На этот раз обнять получилось — не потому, что у неё были руки, а потому что мама тоже была без тела. Два пространства встретились, два облака серости слились в одно.

— Я люблю тебя, — сказала она в мамино плечо. Того, что было плечом, уже не было, но привычка осталась.

— Знаю, — ответила мама. — Теперь знаю.

И она проснулась. Не рывком, а мягко, как прошлый раз. Кофе остыл. Кошка спала на столе — туда ей было нельзя, но она уже старая, пусть.

На подоконнике, рядом с белым цветком, стоял второй. Маленький, серый, похожий на полынь.

Она не удивилась.

Женский круг

В тот же день, после работы, она пошла в гости к подруге Лене. Лена была её ровесницей, тоже седой, тоже с больной спиной, тоже одна. Они пили чай с вареньем и молчали.

— Лен, — сказала она. — Ты боишься смерти?

Лена отставила чашку.

— Боюсь, — сказала она просто. — Не боли. А того, что меня не будет. Что внучка вырастет, а я не увижу.

— А если смерть — это не исчезновение, а рождение в другую форму?

Лена пожала плечами.

— Я в это не верю. Но иногда, когда засыпаю, кажется, что кто-то стоит в углу. Не страшный. Просто стоит. И ждёт.

— Это может быть твоя мама.

— Моя мама умерла в шестнадцать лет. Я её почти не помню.

— Она всё равно ждёт.

Лена посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты изменилась, — сказала Лена. — С тобой что-то случилось?

— Случилось. Я научилась обнимать пустоту.

Лена хотела спросить ещё, но не спросила. Женщины после пятидесяти понимают друг друга без слов. Они допили чай. Лена показала новые фотографии внучки. Потом она ушла, а по дороге домой, в переходе метро, увидела молодую девушку в кожанке, с чёрными глазами, которая грызла семечки и смеялась с парнем.

Она прошла мимо. Не вздрогнула. Не обернулась. Только улыбнулась про себя: «Здравствуй, прошлое. Ты уже не болишь».

Дао материнства

Дома она села на диван, взяла с полки книгу «Дао дэ цзин» (старую, в жёлтой обложке, найденную когда-то в поезде Москва—Симферополь). Открыла наугад. Глава 25:

«Человек следует законам Земли. Земля следует законам Неба. Небо следует законам Дао. А Дао следует самому себе».

Она задумалась. Если Дао следует самому себе, значит, у него нет матери. И нет отца. Оно само себе и мать, и отец, и дитя. Как та девочка на подоконнике, которая стала цветком.

Она взглянула на белый цветок. Цветок чуть наклонился в её сторону.

— Ты мой учитель, — сказала она. — Маленький мой учитель.

И вдруг, в тишине вечера, она услышала не голос, а пульсацию — ту самую, которую чувствовала в утробе матери, когда была ещё не рождена. Ритм. Дыхание без лёгких.

Это была не память. Это было прямое знание: она никогда не умирала. Тела меняются, как одежда, а то, что помнит пульс, — вечно.

Она легла на диван, прикрыла глаза. Во сне или не во сне — она уже не различала. Перед внутренним взором проплыли женщины: её мать, бабушка, прабабушка, все, кто рождал, терял, любил, ненавидел, прощал. Они стояли в ряд, взявшись за руки, и смотрели на неё.

— Мы — твои корни, — сказала прабабушка, которую она знала только по чёрно-белой фотографии. — Без нас ты была бы листом на ветру.

— А я — ваш цветок, — ответила она. — Который распустился через поколения.

И все они улыбнулись. Улыбка была одна на всех — та самая, бесконечная, которую она впервые увидела на потолке, когда Кришна смотрел на неё из трещины.

— Теперь ты готова, — сказала самая старшая, похожая на сухой корень. — Готова к следующему уроку.

— Какому?

— Бой с любимым.

И видение исчезло.