КОТАБО – Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе (страница 3)
И она, эта пятидесятитрёхлетняя женщина, которая так долго училась не бояться, шагнула вперёд.
Но это будет уже в следующей главе.
Глава 3. Объятие без тела
Она шагнула вперёд — и поняла, что не знает, как обнимают тень. Руки у неё были (учебные, подаренные школой на время), но тень не имела плотности. Когда ладони коснулись чёрного дыма, они прошли сквозь, как сквозь утренний туман.
— Не так, — сказала тень голосом, в котором колыхались все двадцать три года боли. — Ты пытаешься обнять меня как тело. А меня нет. Я — воспоминание, которое стало самостоятельным.
— Как тогда? — прошептала она.
— Перестань быть телом. Вспомни, где мы. Мы не на поляне. Мы в пустоте. Твои руки — не руки. Твоя грудь — не грудь. Всё, что у тебя есть, — это намерение обнять. Сделай это.
Она закрыла глаза. Учебное тело растворилось — сначала пальцы, потом запястья, потом тяжесть в плечах. Она снова стала пространством, полем, чистым листом. И в этом листе, как чернильная капля на промокашке, расплывалась чёрная фигура.
Она потянулась к ней. Не рукой, а всем тем, что осталось от сознания. Протянула, как протягивают руку тонущему с берега — но берега не было, был только тонущий и желание.
Тень вздрогнула. Чёрный дым начал светлеть, из него проступили черты: молодое лицо, испуганные глаза, сигарета, зажатая в дрожащих пальцах.
— Зачем? — спросила тень. — Зачем тебе это? Я испортила тебе жизнь. Из-за меня ты боялась мужчин, пила, дралась, дважды лежала в больнице с отравлением.
— Нет, — ответила она из пустоты. — Из-за тебя я выжила. Ты была моим огнём, когда не было тепла. Ты была моей стеной, когда не было дома. Ты — не враг. Ты — моя юность, которую я стыдилась.
И они встретились. Не телами — потому что тел не было. А тем, что древние китайцы называли
Тень заплакала. И её слёзы были странными — они не текли по щекам, потому что щёк не было. Они
И этот звук был сродни тишине. Она обняла тень крепче (как можно обнять без рук? она сама не знала, но получалось), и в этот миг что-то переключилось. Чёрная фигура начала мерцать, как лампочка перед тем, как загореться.
— Мама, — вдруг сказала тень другим голосом. Тонким. Детским. — Мама, почему ты не дала мне родиться?
Глава, которой не было в плане
Она замерла. Вся пустота вокруг замерла. Даже бамбуки перестали быть прозрачными и стали просто бамбуками, зелёными и шумящими.
Перед ней стояла уже не двадцатитрёхлетняя дебоширка. Перед ней стояла девочка лет семи — в белом платьице, с бантами, которые она никогда не носила в реальной жизни. Девочка была полупрозрачной, как воспоминание о воспоминании.
— Кто ты? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Я та, кого ты убила, — сказала девочка. — В двадцать лет. В той самой общаге, с той самой вешалкой. Ты тогда сказала: «Не сейчас, я не готова». И я послушалась. Но я не ушла. Я стала той злой девчонкой в кожанке, которая пила и дралась. Потому, что если я не могу быть твоим ребёнком, я буду твоей болью.
Ей стало нечем дышать. Но у неё же не было лёгких — откуда эта тяжесть?
— Я... — начала она и замолчала. Что можно сказать? «Извини»? «Прости»? Все слова были мёртвыми, как пластиковые цветы на могиле.
— В Дао дэ цзин, — сказала девочка, и голос её был взрослым, хоть и тонким, — написано:
Она упала на колени. У неё снова появилось тело — на этот раз настоящее, старое, больное, с варикозом и остеохондрозом. Но она упала не от боли, а от того, что земля поднялась ей навстречу.
— Дочка, — сказала она. — Моя девочка.
— Да, — ответила девочка. — Можно я теперь побуду немного? Не как боль, а как... ну, как цветок в горшке на подоконнике. Я буду маленькой. Не буду мешать.
— Ты никогда не мешала. Это я мешала себе тебя любить.
И тогда произошло чудо, которого нет ни в одной книге по психологии. Девочка не растворилась и не «интегрировалась». Она села на землю рядом с ней, прислонилась головой к её плечу и затихла. Настоящая. Тёплая. Живая.
— Я останусь здесь, — сказала девочка. — На крыше. С воинами. Пойдём, покажешь мне их?
Возвращение на крышу
Она поднялась. Колени болели, но это была хорошая боль — боль настоящей земли, настоящего шифера под ногами.
Поляна исчезла. Бамбуки исчезли. Они снова стояли на крыше её дома — старой хрущёвки, под звёздным небом. И по крыше всё так же бежали воины в белых одеждах.
— Смотри, — сказала она девочке. — Это те, кто забыл, что такое враг.
— А я для них враг? — спросила девочка.
Вместо ответа один из воинов — тот самый, с лицом дяди Лёши и глазами бесконечности — подбежал к ним, остановился, низко поклонился девочке и сказал:
— Ты — самая лучшая ученица. Потому что ты научила свою мать плакать без слёз.
И воин протянул девочке руку. Девочка посмотрела на неё, посмотрела на мать.
— Можно? — спросила она.
— Можно, — ответила она. — Только приходи иногда. На подоконник. Как цветок.
Девочка улыбнулась — той улыбкой, которую можно увидеть только во сне, если очень повезёт. Взяла воина за руку, и они побежали по крыше вместе. Белое и белое, только одно большое, другое маленькое. Скоро они смешались с другими воинами, и различить их стало невозможно.
Она осталась одна. Под ногами — шифер. Над головой — небо, полное маленьких улыбок, похожих на звёзды.
И вдруг из ниоткуда пришёл голос. Не старика, не воина, а Кришны — того самого, размноженного до бесконечности:
— Ты сделала это, — сказал голос. — Ты обняла то, что нельзя обнять. Ты родила то, что нельзя родить. Теперь твоя тень стала твоим ребёнком, а ребёнок — твоим учителем.
— А как же воины? — спросила она. — Я теперь тоже воин?
— Ты всегда была воином, — ответил Кришна. — Просто ты думала, что воин — это тот, кто бьёт. А воин — это тот, кто впускает.
Она хотела спросить ещё, но поняла, что больше не нужно. Слова кончились. Осталось только чувство — чистое, как белая одежда, и мягкое, как возвращение из сна.
Пробуждение
В этот раз она не просыпалась. Она вернулась.
Тело нашлось само — сначала тяжесть в ногах, потом тепло кошки на животе, потом запах утреннего кофе из соседней квартиры. Открыла глаза. Потолок был тем же: трещина, похожая на карту Африки, пятно сырости в углу.
Но на подоконнике, там, где обычно стояли фиалки, появился новый цветок. Маленький, белый, с тонким стеблем. Она не покупала его. И фиалок таких не бывает.
Она села на кровати. Кошка зевнула. Где-то внизу кто-то заводил старую «Ниву».
— Привет, — сказала она цветку.
Цветок чуть покачнулся, хотя окно было закрыто.
И она улыбнулась — в первый раз за долгое время не сквозь зубы, а всем лицом, всеми морщинами, всеми пятьюдесятью тремя годами, которые перестали быть грузом и стали просто
Она встала. Варёная колбаса на завтрак. Работа к девяти. Никто не узнает, что этой ночью она стала воином. Никто не увидит девочку на подоконнике. И это правильно. Потому что, как сказано в «Дао дэ цзин» в главе 17:
Да. Само собой.
Глава 4. Мать-тьма рождает свет
Утро после той ночи было странным. Она сидела на кухне, пила кофе с молоком — тот самый, растворимый, из банки с отбитой крышкой. Напротив, на подоконнике, стоял белый цветок. Она уже не проверяла, откуда он взялся. Просто иногда, пока закипал чайник, она смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается не боль, а тихое присутствие.
Кошка тёрлась о ноги. За окном шёл мелкий апрельский дождь.
— Сегодня я хочу поговорить с мамой, — сказала она вслух. Кошка подняла голову, но промолчала. Мама умерла десять лет назад. Рак поджелудочной. Три месяца угасания в больнице, где пахло хлоркой и надеждой, которая таяла быстрее, чем лёд на солнце.
Она не плакала на похоронах. Сказала себе: «Я уже всё оплакала, когда ей ставили диагноз». Это было ложью, но ложь помогала жить.