КОТАБО – Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе (страница 2)

Воин, который остановился, всё ещё смотрел на неё. Тот самый — с лицом дяди Лёши и глазами бесконечности.

— Ты готова? — спросил он.

— К чему? — Она попыталась пожать плечами, но плеч не было. Вместо этого пространство вокруг неё слегка колыхнулось — так рябит вода от брошенного камня.

— К школе. К первому уроку. К тому, чтобы перестать быть девочкой, которая боится, и стать воином, который помнит.

Она чуть не рассмеялась. Ей пятьдесят три. У неё варикоз, остеохондроз и двадцать лет офисной работы, после которой спина хрустит, как старая дверь. Какой она воин?

— Ты думаешь о теле, — сказал воин мягко. — Это ошибка. Тело — это первая ложь, которую мы учим как правду. «Дао дэ цзин» говорит: «То, что можно назвать именем, не есть истинное имя». Твоё тело — всего лишь имя, которое дали комку грязи и дыханию. Воин — это не тот, кто силён мышцами. Воин — это тот, кто увидел, что мышц не было.

И он поднял руку. Крыша под ними вздрогнула — не угрожающе, а скорее приветственно, как дверь, которая открывается в давно знакомую комнату.

— Идём, — сказал воин. — Школа ждёт.

Школа в пустоте

Они не шли — они складывались. Каждый шаг (хотя шагов не было) складывал пространство пополам, как лист бумаги, и в новом сгибе открывалась очередная комната. Или не комната — скорее, состояние.

Сначала была зала зеркал. Но зеркала не отражали лица. В каждом висела одна и та же цитата, написанная огненными иероглифами, которые горели, но не жгли:

«Человек, который думает: "Этот враг убил меня", а тот: "Я убил этого врага", — не знает, что ни убивает, ни бывает убитым».

(Бхагавад-гита, 2.19)

Она прочитала раз, другой. Смысл не укладывался. Как это — «не убивает»? В её бурной молодости были драки в подъездах, разбитые носы, однажды — нож, который она отняла у какого-то пьяного. Она точно помнила, что могла бы убить. Хотела.

— Ты помнишь, — сказал воин, идя рядом (хотя она не видела, как он двигается, он просто был то слева, то справа, то внутри). — Но память — это тоже зеркало. Ты смотришь в него и видишь убийцу. А я смотрю на тебя и вижу девочку, которая хотела защитить себя.

— Какая разница?

— Вот тут и начинается школа. Разница между хотеть защитить и считать себя защитником. Первое — природа. Второе — роль. Воин не играет ролей. Он просто дышит.

Они прошли (сложились) ещё в одно пространство. Здесь не было стен, только бесконечный пол из полированного камня, в котором отражалось небо. В центре сидел старик. Не китаец, не индиец, а так — просто старик, с белой бородой и глазами, которые смотрели внутрь себя.

— Это учитель, — сказал воин и исчез.

— Садись, — сказал старик. У него был голос, похожий на сухие листья: шуршащий, тёплый, чуть грустный.

— У меня нет тела, — ответила она. — Как я сяду?

— А ты не думай о сидении как о сгибании коленей. Сидение — это состояние, когда низ и верх договариваются не спорить. Твоя голова, которая сейчас не голова, и твои ноги, которых нет, и так не спорят. Так что ты уже сидишь.

Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Что-то в ней действительно село — опустилось, успокоилось, перестало дёргаться.

— Хорошо, — сказал старик. — Первый урок. Ты знаешь, почему воины в белых одеждах не пачкаются?

— Потому что… это сон?

— Нет, потому что для них грязи не существует. «Без действия — нет вещей, без вещей — нет действия», — процитировал он, и она узнала «Дао дэ цзин», главу вторую. — Грязь становится грязью только тогда, когда ты говоришь: «Это грязь, она пачкает». А если ты перестанешь давать имена? Белое останется белым не потому, что чистое, а потому что не сравнивает себя с чёрным.

Старик встал. Это было странно — он не поднимался, а вырастал, как дерево из земли, но без резкости.

— Твоя тень, — сказал он, и в голосе появилась сталь, — та девушка в кожанке. Ты думаешь, она враг? Ты думаешь, её надо победить?

— Меня учили интегрировать тень, — осторожно сказала она. — Принять.

— Интегрировать. Принять. Слова. — Старик махнул рукой, и в воздухе повисла новая цитата, на этот раз санскритом, но она почему-то поняла смысл:

«Как ветер уносит корабль по воде, так и ум, увлечённый блуждающим чувством, уносит разум».

(Бхагавад-гита, 2.67)

— Ты пытаешься принять тень головой. Ты сидишь на терапии и говоришь: «Да, я была такой, я прощаю себя». Но в твоей пояснице, — тут старик ткнул пальцем в пустоту, и она вдруг ощутила тянущую боль там, где раньше была поясница, — в пояснице всё ещё живёт та драка в подъезде. Ты не приняла тень. Ты её законсервировала.

Она замолчала. Он был прав. О, как он был прав.

— Поэтому ты пришла в Школу в пустоте, — сказал старик уже мягче. — Здесь мы не принимаем. Мы растворяем. Не через борьбу, а через танец. Хочешь посмотреть?

Она кивнула — и тут же поняла, что кивок был настоящим. У неё снова появилась голова! Маленькая, легкая, как воздушный шарик, но своя.

— Не радуйся, — усмехнулся старик. — Это учебное тело. Мы его даём на время занятий. Сломаешь — починим, потеряешь — найдём. Но помни: «Тот, кто живёт, не цепляясь за места, не может быть куплен или продан» (Дао дэ цзин, 44). Твоё тело — не собственность. Просто инструмент.

И он хлопнул в ладоши.

Первый урок: удар, который не касается

Пространство вокруг раздвинулось, и они оказались на поляне. Вокруг росли бамбуки, но бамбуки были прозрачными — сквозь них просвечивали звёзды. Посередине стоял манекен. Не боксёрская груша, а человеческая фигура, сделанная из белого света.

— Это твоя тень, — сказал старик. — Но пока она неподвижна. Ударь.

— Я не умею.

— Умеешь. Ты пятьдесят три года только этим и занималась. Каждое утро, когда ты вставала с мыслью «надо», ты била свою усталость. Каждый вечер, когда ты улыбалась детям сквозь боль, ты била своё отчаяние. Каждый раз, когда ты прощала того, кто тебя предал, ты била свою обиду. Ты грандмастер скрытых ударов. Теперь просто сделай это осознанно.

Она подошла к манекену. Вблизи он оказался не белым, а мерцающим — внутри него мелькали сцены из её жизни: вот она в шестнадцать в подворотне, вот она рожает, вот она стоит на коленях перед гробом матери. В центре, в районе груди, пульсировал тёмный сгусток. Та самая двадцатитрёхлетняя.

— Я не хочу бить, — сказала она. — Я хочу обнять.

— Обнять — это следующий урок. Сначала бей. Потому что ты не можешь обнять то, чего боишься. А ты боишься. Признай это.

Она подняла руку. Ладонь была маленькой, морщинистой, с набухшими венами — точь-в-точь её настоящая рука. Она занесла её для удара, но в последний момент почему-то вспомнила строку из «Дао дэ цзин» (сороковая глава):

«Возвращение к корню — это движение покоя; возвращение к жизни — это движение смерти».

И вдруг поняла: удар — это не насилие. Удар — это возвращение к корню. Тот сгусток в груди манекена — это ведь тоже часть её корня. Та двадцатитрёхлетняя — не враг, а просто корень, который вырос криво из-за того, что почва была каменистой.

Она ударила. Легко, почти невесомо.

Манекен взорвался. Не кроваво, а цветочно — из него вылетели тысячи лепестков сакуры, которые закружились в воздухе и осели на её волосах (у неё были волосы! тоже учебные).

— Неплохо для первого раза, — сказал старик, отряхивая плечо. — Но это была лишь разминка. Настоящий бой начнётся, когда твоя тень ответит.

— Она умеет отвечать?

Вместо ответа старик указал пальцем куда-то вдаль. Там, за прозрачными бамбуками, стояла фигура. Чёрная, плотная, с сигаретой в зубах.

Двадцатитрёхлетняя.

— Привет, мать, — сказала тень. — Ну что, поиграем? Только теперь без терапии. Без расстановок. Без «я тебя принимаю». Просто ты и я. И крыша, которая помнит всё.

Старик улыбнулся и растаял, как утренний туман. Последними исчезли его глаза — они висели в воздухе на секунду дольше, и в них горела та же бесконечность, что в улыбке Кришны.

— «Будь твёрд и спокоен, о Арджуна, и сражайся, не зная радости победы и горечи поражения», — прошептали его исчезающие губы. Это была Гита, глава 2, стих 38.

Она осталась одна на поляне с прозрачными бамбуками. И с тенью, которая медленно шла к ней, стряхивая пепел на учебную землю.

— Ты знаешь, — сказала тень, подходя почти вплотную, — я ведь не злая. Я просто очень хочу жить. А ты меня всё время прячешь. В пояснице. В мигрени. В той пачке снотворного, которую ты держишь в тумбочке на всякий случай.

— Я не прячу, — ответила она, и голос её не дрожал. — Я просто ждала, когда научусь говорить с тобой не как с врагом.

— И научилась?

— Кажется, да.

Тень остановилась. Её чёрные глаза, подведённые не по моде, а по безнадёжности, вдруг наполнились слезами.

— Тогда обними меня, — сказала тень. — По-настоящему. Не как учительница на тренинге. А как мать, которая родила меня и выбросила на помойку девяностых.