КОТАБО – Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе (страница 1)

Котабо

«Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе»

Часть первая: «Крыша, по которой бегут боги»

Глава 1. Ночь, когда прошлое не спит

Старое тело помнит всё. Даже когда голова говорит: «проработала, отпустила», — позвонки, рубцы, тот разрыв в левом подреберье, который ни один врач не нашёл, шепчут в полночь: «А вот и мы».

Она лежала на боку, подтянув колени к животу — поза эмбриона, который не хочет рождаться. За окном апрельская Москва шуршала шинами по мокрому асфальту, где-то внизу завыла сигнализация. Ей было пятьдесят три, а внутри, под рёбрами, ворочалась та самая двадцатитрёхлетняя — с подведёнными чёрными глазами, в кожанке на голое тело, с бутылкой дешёвого портвейна в одной руке и телефонной трубкой в другой.

— Я тебя отпустила, — прошептала она в подушку. — Тысячу раз отпустила. На терапии, на расстановках, на том ретрите, где мы били подушками и рыдали в круг.

Двадцатитрёхлетняя не ответила. Она просто стояла в углу спальни — полупрозрачная, как дым от сигареты «Винстон», которой она дышала все девяностые. И улыбалась.

— Знаешь, мать, — сказала тень голосом, пропитанным потом и рок-клубом, — а ведь ты всё врёшь. Ты не отпустила. Ты просто научилась не смотреть в мою сторону.

— Уйди.

— Не могу. Я — это ты. А ты — это я, пока не умрёшь.

И тогда она сделала то, чему научилась за двадцать лет духовных поисков: перестала бороться. Она закрыла глаза и сказала мысленно: «Хорошо. Приходи. Только тихо. Мне завтра на работу».

Она провалилась в сон, как в старый колодец — не больно, но с отчётливым «бу-у-ух» на дне.

Первое пробуждение случилось через минуту (или через вечность). Она открыла глаза и увидела потолок: трещина, похожая на карту Африки, пятно сырости в углу. За стеной тикал холодильник. Тикал так ровно, что стало жутко: холодильники не тикают, они гудят или молчат.

«Это сон», — подумала она со странным спокойствием. И тут же потолок пошёл рябью, как вода в луже, если капнуть сверху. Трещина превратилась в улыбку.

Не человеческую. Улыбку, у которой нет губ, но есть бесконечность.

Она видела это однажды в поезде Москва — Симферополь, когда случайный попутчик, лысый мужчина в майке-алкоголичке, сунул ей в руки книгу в жёлтой обложке. «Бхагавад-гита как она есть». Она тогда хихикнула, но прочитала всю ночь, пока стучали колёса. Наутро выбросила книгу в мусорку на вокзале. И всю жизнь помнила этот стих: «Я — время, великий разрушитель миров».

Теперь время улыбалось ей с потолка.

— Не бойся, — сказало время. Или не сказало, а просто стало этим звуком, как если бы колокол ударил внутри её черепа. — Ты уже мёртвая. И живая. И не важно.

— Мне завтра на работу, — повторила она, и это было смешно даже во сне.

Второе пробуждение было тоньше. Она почувствовала вес одеяла — но одеяло пахло не её порошком, а жасмином и сухой глиной, той самой, какой пахнет в Индии после первого летнего дождя. Она подумала: «Где я?» — и поняла, что не знает, где у неё ноги, где руки. Тело ещё было, но размякло, как снег в марте, готовое течь.

— Это тоже сон, — сказала она уверенно. И в третий раз провалилась.

А третьего пробуждения уже не случилось.

Потому что тело ушло.

Сначала исчезли ноги. Просто — раз, и нет. Она не чувствовала ни пяток, ни коленей, ни того, как простыня щекочет бедро. Потом ушли спина и живот. Осталась только голова, парящая в темноте, как воздушный шар без верёвочки. Потом исчезла и голова.

Осталось пространство. Огромное, как ночное небо, но тёплое, как материнская ладонь. И в этом пространстве, подобно тому, как в снежном комке вдруг проступает лицо, начали рождаться образы.

Первым пришёл Кришна.

Но не тот, что с флейтой, не тот, что на открытках. А тот, который размножен во все стороны, как если бы кто-то взял его лицо и отразил в двух параллельных зеркалах, а потом эти отражения ожили и начали множиться сами. Тысячи Кришн, миллионы, каждый чуть иначе поворачивал голову, но все смотрели прямо на неё. И у всех была одна и та же улыбка — без начала и конца.

В ушах зазвучало, не перекрывая тишины:

«Небытие не переходит в бытие, бытие не переходит в небытие. Между ними нет границы. Тот, кто видит границу, видит сон» — она не помнила, из какой это книги, из Гиты или из Дао, но слова были твёрдыми, как галька на дне ручья.

— Ты думала, я умер? — спросил Кришна. Или не спросил, а просто стал этим вопросом. — Ты думала, Абсолют — это безличный свет, а? Ну, как лампочка Ильича? Горит себе, никого не любит?

Она хотела ответить: «Нет, я так не думала, я думала…» — но не могла вспомнить, что именно она думала о Боге. Слишком много слов было сказано за пятьдесят три года. Слишком много книг, гуру, сеансов, практик. Всё это исчезло, осталось только чистое удивление.

— Я личность, — сказал Кришна, и от этой фразы пространство сжалось до размеров комнаты, а потом снова разлетелось, как галактика. — Это не значит, что я похож на человека. Это значит, что я могу ответить. Ты спросишь — я отвечу. Не потому, что я добрый или злой, а потому что таков закон любви: двое смотрят друг на друга и узнают.

— А кто второй? — спросила она. И с ужасом поняла, что не знает своего имени. Кто она? Женщина с болями в спине? Мать? Бывшая жена? Сотрудница офиса? Всё слетело, как старая краска со стены.

— Второй — это ты, когда перестаёшь бояться, — ответил Кришна. И исчез.

А вместо него по крыше её дома побежали воины.

Крыша была узнаваемая: серая, шиферная, с проржавевшими гвоздями и прошлогодним листом, застрявшим в водостоке. Дом стоял посреди ничего — ни улиц, ни фонарей, ни земли. Только крыша, ночное небо (чёрное, но усыпанное не звёздами, а маленькими улыбками) и бесконечный бег.

По шиферу, не скользя, не стуча, бежали воины в белых одеждах. Они были похожи на монахов из фильмов про кунг-фу, которые она смотрела в молодости по видеокассетам из видеопроката. Но одежды у них были не рисовые, а какие-то светящиеся, как если бы снег научился двигаться. Они бежали не толпой, а россыпью — у каждого свой маршрут, своя скорость, но все вместе создавали узор, похожий на струящуюся воду или на танец листьев в воздухе.

Их движения были мягкими. Нечеловечески мягкими. Они делали подсечки, прыжки, удары ногами — но ни один удар не заканчивался жёстко. Всё распускалось, как цветок: удар превращался в объятие, прыжок — в поклон, падение — в колыбель.

Она смотрела на них откуда-то сверху (или сбоку, или изнутри) и вдруг осознала, что это и есть ответ на её ночную тревогу. Боевые искусства без врага. Вера в Абсолют, который улыбается, когда ты бьёшь, потому что знает: ты бьёшь по себе.

Один из воинов остановился. Повернулся к ней лицом.

У него были глаза её первого учителя — того самого дяди Лёши, который водил её на танцы в подвал ДК, пока не умер от инфаркта в туалете железнодорожного вокзала. Но глаза были не его. В них горела та самая бесконечность, что только что смотрела из улыбки Кришны.

— Ты плачешь? — спросил воин. — Но у тебя же нет тела. Значит, слёзы — это звёзды.

Она не плакала. Но пространство вокруг стало влажным и солёным.

— Кто вы? — спросила она.

— Мы — способ, которым Абсолют учится не драться. Мы — воины, которые забыли, что такое враг. Мы — твоё будущее, если ты перестанешь сжиматься.

Она хотела спросить про тень, про ту двадцатитрёхлетнюю в кожанке, которая стояла в углу спальни. Но воин поднял руку.

— Знаю, — сказал он. — Она ждёт тебя внизу. Но сначала ты должна научиться одному удару. Удару, который не причиняет боль.

— Как это возможно? — прошептала она.

Воин улыбнулся — и в этой улыбке мелькнул Кришна, Дао, её собственная мать, умершая десять лет назад, и та кошка, которую она сбила машиной в двадцать два года.

— Очень просто, — сказал воин. — Ты бьёшь не по телу. Ты бьёшь по незнанию. По той мысли, что ты одна. По той вере, что Абсолют тебя не слышит.

И он показал ей этот удар.

Она ничего не почувствовала — потому что у неё не было тела. Но где-то там, в том месте, где раньше было сердце, рассыпалась последняя заслонка. И в тот же миг она услышала голос своей тени — не злой, нет, скорее испуганный:

— Мама… ты что, правда меня прибьёшь?

— Нет, — ответила она. — Я тебя обниму. Приходи завтра. Или сегодня. Я больше не боюсь.

Пространство лопнуло, как мыльный пузырь. И она мягко — ох, как мягко! — поплыла обратно в тело, ощущая сначала кончики пальцев, потом ладони, потом тяжесть в пояснице, потом кошачью шерсть на ногах.

Она проснулась в четвёртый раз. По-настоящему.

На подушке пахло жасмином и сухой глиной.

А на плече, там, где утром обычно болит от старого матраса, лежала маленькая тёплая ладонь. Невидимая. И что-то шептала.

Она не разобрала слов. Но поняла: это ученица пришла к учителю.

Или - наоборот.

Глава 2. Воины на крыше

Она не знала, сколько прошло времени. Секунда? Вечность? В этом месте без тела часы не тикали — они вращались, как галактики, медленно и с достоинством.

Крыша её дома всё ещё была под ногами (или под тем, что заменяло ей ноги). Шифер шершавил, в щелях застряли прошлогодние листья, и где-то слева зияла дыра — туда однажды, в реальной жизни, залетел футбольный мяч соседского мальчика, и она три дня выковыривала его шваброй. Сейчас мяча не было, но дыра осталась — как память.