КОТАБО – Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе (страница 7)

Сейчас внутри была тишина. Та самая пустота из колеса.

— Иванова Анна Петровна? — позвала медсестра.

Она встала. Пошла. Улыбнулась врачу — молодой женщине в очках, которая смотрела на неё с усталым сочувствием.

— На что жалуетесь?

— Ни на что. Просто проверка.

Осмотр занял полчаса. Анализы, маммография, УЗИ. Врач что-то записывала, хмурилась, потом посмотрела на неё поверх очков.

— Анна Петровна, у вас есть родственники?

— Дочь взрослая. Живёт отдельно.

— Надо бы ей приехать. Мы нашли образование. В молочной железе. Пока не знаем, какое. Нужна биопсия.

Она кивнула. Не дрогнула. Только внутри, где-то в районе того самого кома, который она считала уже рассосавшимся, шевельнулось что-то тёмное.

— Запишите на биопсию, — сказала она спокойно. — Я приду.

Врач посмотрела на неё с удивлением. Обычно пациентки в таких случаях или плачут, или задают сто вопросов. А эта встала, взяла направление и вышла, как будто за хлебом.

Дома

Она сидела на кухне, смотрела на четыре цветка. Белый, серый, синий, красный.

— Ну вот, — сказала она вслух. — Я и не знала, что четвёртый цветок — это диагноз.

Кошка тёрлась о ноги. За окном шёл дождь. Она взяла телефон, набрала дочь.

— Алло, мам? — голос дочери был сонным, хотя уже вечер.

— Привет, Лен. Ты не могла бы приехать на выходные? У меня... небольшие новости.

— Какие?

— Врач нашёл что-то. Сказала сделать биопсию.

Молчание. Потом тихое:

— Я завтра буду.

Она положила трубку и вдруг почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не в переносном смысле — реально. Пол стал мягким, как болото, и она начала проваливаться.

Но это был не обморок. Это был вход.

Она снова оказалась в пустоте. Только пустота была не тёплой и не светлой, а чёрной. Абсолютно чёрной, как зрачок, в который смотришь слишком долго.

— Привет, мать, — раздался голос из черноты.

Тень. Та самая двадцатитрёхлетняя, которую она обняла в третьей главе. Но теперь тень не была ни девочкой с бантами, ни юной бунтаркой. Она была чем-то иным — взрослым, тяжёлым, похожим на комок спрессованной тьмы.

— Ты же ушла, — сказала она. — Я тебя обняла. Ты стала цветком.

— Я ушла, — согласилась тень. — Но не навсегда. Я — это ты. Твоя боль, твоя смертность, твоё «когда-нибудь кончится». Ты думала, что одного объятия хватит на всю жизнь? Нет. Боль возвращается. В новой форме.

— В виде рака?

— В виде страха перед раком. Какая разница, что там у тебя в груди — киста, опухоль, ничего? Важно, что ты испугалась. Твой страх позвал меня обратно.

Она хотела возразить — сказать, что не испугалась, что была спокойна. Но тень засмеялась, и смех был как треск льда под ногами.

— Не ври себе, мать. Ты испугалась. В тот самый миг, когда врач сказала «образование», твоя душа сжалась. Ты вспомнила, как умирала мать. Как она худела, как пахло от неё лекарствами, как она смотрела в потолок и шептала: «Я не хочу». Ты боишься не рака. Ты боишься повторить её путь.

Она закрыла глаза (хотя глаз в пустоте не было). Тень была права.

— Что мне делать? — спросила она.

— Вернись в тело, — сказала тень. — По-настоящему. Не в учебное, а в то, которое болит по ночам, которое просит пить, которое стареет. Вернись в него — и умри.

— Умереть?

— Да. Прямо сейчас. Не физически. А эго-смерть. Та самая, о которой ты читала в книгах. Умереть как та, кто боится диагноза. И родиться как та, кто видит сквозь диагноз пустоту.

Тень шагнула к ней. В черноте проступило лицо — не двадцатитрёхлетнее, а её собственное, но постаревшее на двадцать лет: морщины глубже, глаза более изможденные, волосы совсем белые.

— В «Бхагавад-гите», — сказала тень, — есть слова: «Как человек снимает старые одежды и надевает новые, так и душа входит в новые тела, оставляя старые» (2.22). Ты думала, что это про смерть. А это про жизнь. Каждый миг — это смена одежды. Диагноз — просто новая рубашка. Не нравится цвет? Сними. Но сначала надень.

— Как? — спросила она шёпотом.

— Скажи телу: «Я вижу тебя. Ты болеешь — я вижу. Ты боишься — я вижу. Ты смертно — я вижу. Но я — не ты. Я — та, кто смотрит».

Она открыла рот, чтобы повторить — и вдруг почувствовала тело. Настоящее. С тяжёлой головой, с ноющей поясницей, с комом в горле. Она не выпадала из пустоты — она удерживала и то и другое сразу. Сознание — как два берега одной реки.

— Я вижу тебя, тело, — сказала она. — Ты боишься. Я тоже боюсь. Но мы вместе. Я не брошу тебя, даже если придётся умирать.

И в ответ тело выдохнуло. Не она выдохнула — тело само, как будто его сдавили, а теперь отпустили.

Чернота вокруг стала светлеть. Тень улыбнулась — не зло, а понимающе.

— Молодец, мать. Ты сделала первый шаг. Теперь иди к врачам, делай биопсию, пей таблетки. Но помни: ты не результат биопсии. Ты — та, кто смотрит на биопсию.

— А если рак?

— Если рак — будешь смотреть на рак. И лечить. И, может быть, умрёшь. Но умрёт тело. А ты... — тень развела руками, показывая на пустоту, которая стала розоватой, как небо перед рассветом, — ты уже знаешь. Ты уже была там. В бесконечной улыбке. Кришна ждёт. И воины. И девочка. И твоя мама. Все они там.

— И ты? — спросила она.

— И я, — сказала тень. — Но я всегда буду возвращаться. Потому что боль — это часть пути. Без неё ты бы не научилась плыть.

Пробуждение

Она открыла глаза. Лежала на полу кухни — видимо, сползла со стула. Кошка сидела рядом и обеспокоенно смотрела. На подоконнике горели четыре цветка — белый, серый, синий, красный.

Она села. Голова кружилась, но внутри было ясно. Как горное озеро, в которое смотришь с высоты.

Она взяла телефон, увидела смс от дочери: «Мам, я через три часа буду. Держись».

Написала в ответ: «Держусь. И не только держусь. Танцую».

Пришёл ответ: «Ты что, пила?»

Она рассмеялась. Громко, от души, так, что кошка испугалась и убежала.

Нет, не пила. Просто поняла то, что в «Дао дэ цзин» записано коротко и ясно:

«Тот, кто познал себя, не страшится потерь. Тот, кто обрёл себя, не боится смерти» (глава 33, перефразированно).

Она встала, поставила чайник, достала чашку. На стене висело зеркало — то самое, которое вчера (или в прошлой жизни?) мигнуло и стало дверью. Сейчас оно просто отражало: седая женщина в домашнем халате, уставшая, морщинистая, но с горящими глазами.

— Здравствуй, тело, — сказала она отражению. — Сегодня мы идём сдавать анализы. А потом — жить. Столько, сколько дадут.

Тело в зеркале улыбнулось. Глазами, губами, даже морщинами.

Она знала: биопсия покажет что-то. Может, хорошее, может, плохое. Но внутри, в пустоте, уже не было кома. Там цвёл сад. Белый, серый, синий, красный — и тысячи других цветов, которые она ещё не видела.

Конец ознакомительного фрагмента.