Косовский Александр – Тихая эпидемия (страница 4)

Человек двадцать. Может, тридцать. Кто спит на сумках, кто тупо смотрит в одну точку, кто лихорадочно листает телефон. Женщина с двумя детьми, дети спят, уткнувшись друг в друга. Парень в дорогой куртке, с чемоданом на колесиках, сжимает в руке билет и дергает ногой. Старуха в платке, перебирает четки, шевелит губами.

И у всех глаза.

У всех одинаковые глаза. Загнанные. Как у зверей, которых заперли в клетку.

– Откуда знаешь? – спросил Антон, сам не зная зачем.

Бомж хмыкнул, полез в карман пуховика, вытащил мятую фотографию. Протянул Антону.

На фотографии была женщина. Лет сорока, с добрым лицом, в цветастом платье. Стояла у зеркального шкафа и улыбалась.

– Жена моя, – сказал бомж. – Люда. Двадцать лет вместе прожили. А три дня назад подхожу к зеркалу – а она оттуда выходит. В смысле, не из зеркала выходит, а там, в зеркале, стоит и смотрит. Я к ней – Люда, ты чего? А она улыбается и пальцем грозит. А сзади меня – шаги. Я обернулся – никого. А в зеркале – она уже ближе. Вплотную к стеклу. И говорит без звука: "Пусти".

Бомж замолчал, потер лицо ладонью.

– Я квартиру бросил. Всё бросил. Ушел. Третью ночь здесь. А она мне снится. Стоит у того шкафа и смотрит. Ждет.

Антон вернул фотографию. Руки дрожали.

– У меня жена тоже, – сказал он тихо. – Только она… она вышла. Она здесь. В смысле, там была она, а вышла… не она.

Бомж посмотрел на него долгим взглядом.

– Вышла? – переспросил он. – Ты уверен?

– Я видел. Глаза… у нее глаз не было. Только белки.

Бомж перекрестился. Быстро, нервно.

– Хуже дело, – сказал он. – Если вышли – значит, размен пошел. Одни туда, другие сюда. Теперь ищи-свищи, где твоя настоящая, а где – подмена.

Антон хотел спросить, что это значит, но в этот момент в зале ожидания что-то случилось.

Женщина с детьми вдруг закричала.

Она вскочила со скамейки, прижимая к себе детей, и тыкала пальцем в сторону автоматов с едой. Автоматы стояли рядами – блестящие, с темными экранами, в которых отражался зал.

– Там! – орала женщина. – Там мой муж! Он там!

Люди вскакивали, шарахались, кто-то побежал к выходу. Антон вскочил вместе со всеми, но не побежал. Он смотрел на автоматы.

В темном экране одного из них, в отражении, стоял мужик. Лет тридцати, в куртке, с рюкзаком. Стоял и смотрел на зал. На свою жену, которая орала и показывала на него пальцем.

Мужик в отражении улыбался.

А в зале, среди людей, стоял другой мужик. Точь-в-точь такой же. Та же куртка, тот же рюкзак, то же лицо. Он тоже смотрел на жену. И не улыбался. У него лицо было белое как мел.

– Я не он! – заорал мужик. – Это не я, сука! Я здесь! А оно там!

Жена завизжала еще громче. Дети заплакали. Толпа отхлынула от мужика, как вода от камня. Освободили круг. В центре круга остался он один – живой, настоящий, с трясущимися руками и безумными глазами.

А в автомате его двойник прижал ладонь к стеклу с той стороны.

– Пусти, – прошептал кто-то рядом. Антон обернулся – бомж стоял рядом и смотрел на автомат. – Она тоже так делала. Люда моя. Прижимала ладонь и шевелила губами. "Пусти".

Мужик в центре круга рванул к автомату.

– Тварь! – заорал он. – Выходи, тварь! Я тебя!

Он начал бить кулаками по стеклу. Автомат качался, дребезжал, но стекло было толстое, уличное, не разбивалось. Мужик бил и бил, пока костяшки не пошли кровью.

Отражение внутри стояло спокойно. Оно уже не прижимало ладонь. Оно сложило руки на груди и смотрело на мужика сверху вниз. Как на клоуна. Как на дурачка.

И улыбалось.

– Хватит! – кто-то из толпы схватил мужика за плечи, оттащил. – Хватит, мужик! Успокойся!

Мужик вырывался, орал матом, брызгал слюной. Кровь с разбитых рук летела во все стороны.

А отражение в автомате подмигнуло.

Антон отвернулся.

Он не мог на это смотреть.

Бомж тронул его за плечо.

– Пошли, – сказал он. – Тут скоро менты будут. Или санитары. Нам с тобой здесь нельзя.

– Куда пошли? – спросил Антон.

– Есть одно место. Я сегодня узнал. Там такие же собираются. Которые знают.

—

Место оказалось подвалом в старом доме недалеко от вокзала.

Дом был дореволюционный, с облупившейся лепниной, с темными подворотнями и котами на помойках. Бомж вел Антона через арку, потом через двор, потом вниз по скользким ступеням.

Дверь в подвал была железная, ржавая, обитая дерматином. Бомж постучал три раза, потом еще два.

Дверь приоткрылась. В щели блеснул глаз.

– Свой, – сказал бомж. – Я приводил.

Глаз посмотрел на Антона, оценил, исчез. Дверь открылась.

Внутри пахло сыростью, плесенью и жженой проводкой. Горела одна лампочка на длинном шнуре, освещая стол, несколько стульев и топчан в углу. На стульях сидели люди. Пять человек. Двое мужиков, три бабы.

Все смотрели на Антона.

– Садись, – сказал тот, кто открывал. Мужик лет сорока, лысый, в очках, с интеллигентным лицом. Похож на учителя или на инженера. Только глаза безумные.

Антон сел на свободный стул. Бомж устроился на топчане, достал из-за пазухи бутылку, отхлебнул.

– Рассказывай, – сказал лысый. – Коротко и без соплей. Что видел, что сделал, кто остался.

Антон сглотнул.

– Зеркало в ванной, – начал он. – Утром. Оно сначала опаздывало. Потом перестало повторять. Потом заговорило. Без звука, губами. Я ножом разбил. А жена… она с работы пришла. И она была не она.

– Как понял? – спросила одна из баб. Пожилая, с седыми волосами, в платке.

– Глаза. У нее глаз не было. Одни белки. И она знала про зеркало. Она сказала… она сказала, что та Аня осталась там. А она пришла сюда.

В подвале стало тихо. Только лампочка гудела.

– Классика, – сказал лысый. – Третий случай за сегодня. Размен. Один туда, другой сюда.

– Что за размен? – спросил Антон.

Лысый снял очки, протер их о рубашку.

– Мы тут уже неделю сидим. Изучаем. Собираем данные. В интернет выходить боимся – там тоже зеркала. В смысле, экраны – те же зеркала. Но кое-что поняли.

Он подошел к стене, на которой было что-то нацарапано мелом. Схема. Стрелочки. Кружочки.

– Зеркала – это не стекло, – сказал лысый. – Это порталы. Двери. Всегда были дверями, просто мы не знали. А теперь они открылись. И оттуда лезут.