Косовский Александр – Тихая эпидемия (страница 3)
– Ты не я, – выдавил Антон. Голос сел окончательно, превратился в сип.
Отражение покачало головой. И снова зашевелило губами.
"Пока не я. Но скоро. Очень скоро".
Антон размахнулся и со всей силы ударил ножом в зеркало.
Звон. Дребезг. Осколки брызнули во все стороны, посыпались на пол, залетели в картошку на плите, врезались в стену.
Антон стоял, тяжело дыша, и смотрел на пустую раму.
В раме была только стена. Обои в цветочек, которые они с Аней клеили два года назад.
Никакого отражения.
Никакого двойника.
Только осколки на полу.
Антон выронил нож. Нож звякнул о линолеум.
– Антон?
Голос сзади. Анин.
Антон обернулся.
Аня стояла в дверях кухни в куртке, с сумкой через плечо. Смотрела на него, на осколки, на нож на полу.
– Ты чего? – спросила она тихо. – Ты чего наделал?
Антон хотел ответить. Хотел рассказать про отражение, про то, как оно манило пальцем, как говорило без звука, как схватило нож.
Но вместо этого он посмотрел в Анины глаза и увидел там что-то чужое.
Что-то, чего там быть не должно.
Аня смотрела на него спокойно. Слишком спокойно. Как будто приход мужа с ножом и разбитое зеркало – это обычное дело. Как будто она ждала этого.
– Ты видела? – спросил Антон. – Ты видела, что там было?
– Что там было? – переспросила Аня. Она сняла куртку, повесила на крючок. Прошла на кухню, перешагивая через осколки, как через лужи. Взяла сковородку, помешала картошку. – Картошка подгорела, между прочим.
– Аня! – рявкнул Антон. – В зеркале был я! Оно говорило со мной! Оно знало, что я возьму нож!
Аня повернулась к нему.
И улыбнулась.
Той самой улыбкой. Которой улыбалось отражение.
– Конечно знало, – сказала она. – Оно же – это ты. А ты – это оно. Вы одно целое.
Антон отшатнулся.
– Ты … ты кто?
Аня подошла к нему близко. Совсем близко. Положила руки ему на плечи. Посмотрела в глаза.
В ее глазах не было зрачков. Вообще. Только белки. И в этих белках отражался он сам. Маленький, перепуганный Антон.
– Я твоя жена, – сказала Аня. – Только не та, которую ты знал. Та осталась там.
Она мотнула головой в сторону пустой рамы.
– А я пришла сюда. Меняться же надо. Кто-то идет туда, кто-то идет сюда. Это эпидемия, милый. Тихая эпидемия. И ты уже болеешь.
Антон заорал.
Он оттолкнул ее, рванул в коридор, схватил куртку, вылетел в подъезд. Лестница, пролеты, двери, снова лестница. Он бежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, чуть не свалился, удержался за перила.
Вылетел на улицу.
Холодный воздух ударил в лицо. Мартовский ветер, мокрый снег с дождем. Фонари качались, бросая тени на стены домов.
Антон остановился, уперся руками в колени, тяжело дышал.
Мимо прошла какая-то бабка с тележкой, покосилась на него, но ничего не сказала. Ненормальных много.
Антон выпрямился и посмотрел на окна своей квартиры.
Там горел свет.
В окне стояла Аня и смотрела вниз, на него. Не махала рукой, не звала обратно. Просто стояла и смотрела.
Антон развернулся и пошел в сторону остановки.
Надо уехать. Надо спрятаться. Надо найти место, где нет зеркал. Где нет отражений. Где есть только он сам, настоящий, без двойников.
Он дошел до остановки, сел на лавку. Рядом стоял стеклянный павильон, и в темном стекле он видел свое отражение.
Оно сидело так же, как он. Смотрело так же, как он.
Но оно не было уставшим и перепуганным.
Оно улыбалось.
Часть 2. Беженцы
Вокзал ночью – это ад, освещенный люминесцентными лампами.
Антон сидел на пластиковом стуле в зале ожидания и тупо смотрел в пол. Пол был кафельный, серый, в черную крапинку. Грязный. Кто-то разлил кофе, и лужица блестела под лампой, отражая свет.
Антон боялся смотреть в лужицу.
Он боялся смотреть в стеклянные двери, в окна касс, в экраны телефонов у прохожих, в блестящие бока автоматов с газировкой. Везде могли быть отражения. Везде могли быть ОНИ.
Рюкзак он прижимал к груди, как ребенка. В рюкзаке – паспорт, две тысячи рублей, пауэрбанк и зарядка. И сменные носки. Аня всегда говорила: "Ноги держи в тепле, а документы при себе". Аня…
Антон мотнул головой, отгоняя мысли.
Не та Аня. Та Аня осталась в зеркале. Или вышла оттуда. Или разбилась на осколки вместе с зеркалом. Он не знал. Он не хотел знать.
Рядом закашлялся бомж.
Антон покосился на него. Мужик лет пятидесяти, в засаленном пуховике, с красной рожей и мутными глазами. Сидел через три кресла и пил что-то из горла, замотанное в газету.
Бомж поймал взгляд Антона и осклабился.
– Че смотришь, студент? – голос у него был сиплый, прокуренный. – Тоже беженцы?
Антон дернулся.
– Чего?
– Беженцы, говорю, – бомж ткнул пальцем в сторону зала. – Вон их сколько. Все от зеркал бегут. Я уже третью ночь тут сижу, насмотрелся.
Антон обвел взглядом зал ожидания.