Косовский Александр – Тихая эпидемия (страница 16)

– Мы уходим, – сказала она. – Сейчас же.

– Нельзя, – Павлик покачал головой. – Он не пускает. Он говорит, мы теперь его семья.

– Кто он?

Из угла вышел мальчик. В полосатой пижаме. С черными глазами без белков. Он улыбался.

– Здравствуй, Лена. Я ждал тебя. Вы все теперь будете со мной.

– Где Кирилл?

– Там, – мальчик махнул рукой.

Лена посмотрела в угол. Там стоял Кирилл. Живой, целый. Смотрел на нее и улыбался той же улыбкой – слишком широкой, не своей.

– Леночка, – сказал он. – Здесь хорошо. Здесь всегда можно играть. Никто не вырастает. Никто не уходит.

– Ты с ума сошел? – закричала Лена. – Там дети! Там наша жизнь!

– Там была жизнь, – поправил Кирилл. – А здесь – вечность.

Мальчик подошел ближе.

– Вы останетесь. Все. Я долго ждал. Тридцать три года. Теперь вы моя семья. Мои игрушки.

Лена заслонила Павлика.

– Не подходи.

Мальчик засмеялся. Смех был тихий, шелестящий, как сухие листья.

– Ты не можешь мне помешать. Я здесь хозяин. Я всегда был здесь. Еще до того, как ваш дом построили. Еще до того, как этот город появился. Я ждал. И дождался.

Лена чувствовала, как темнота сгущается вокруг. Как руки тянутся из пола, из стен, из потолка. Мягкие, холодные, настойчивые.

– Павлик, держись за меня, – сказала она.

– Не отпущу, мама.

– Умница.

Мальчик с черными глазами наклонил голову.

– Смелая. Я таких люблю. Из смешных игрушек дольше боль выходит.

– Иди на хуй, – сказала Лена.

И плюнула ему в лицо.

Мальчик замер.

Плевок висел на его щеке – реальный, вязкий, человеческий. Он не исчезал. Он жег.

Мальчик закричал.

Впервые за все время он закричал по-настоящему. Не шелестел, не шептал – орал, как обычный ребенок, которому сделали больно.

– Ты не можешь! – орал он. – Ты просто человек!

– А ты просто тварь, которая детей в шкафах пугает, – сказала Лена. – Иди отсюда.

Она шагнула на него.

Мальчик попятился.

– Не подходи!

– Я к тебе иду, – Лена улыбнулась. – Хочешь играть? Давай играть. В прятки. Ты прячься. А я найду. И когда найду – убью.

Мальчик заверещал и растворился в темноте.

Свет вокруг Лены стал ярче. Комната с корабликами на обоях дрогнула, поплыла, растаяла.

Лена стояла в пустой квартире. В той самой, в хрущевке. За спиной – шкаф с отодвинутой задней стенкой. Перед ней – Павлик, живой, теплый, настоящий.

– Мама, – сказал он. – Я боюсь.

– Я рядом, сынок. Пошли домой.

Она вышла из квартиры, держа сына за руку. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу.

Солнце. Весна. Птицы орут.

Нормальная жизнь.

Лена села на лавочку у подъезда и разрыдалась. Павлик прижался к ней, гладил по голове и шептал: "Не плачь, мам, я здесь, я с тобой".

—

Домой они вернулись вечером.

Старший сын встретил их в коридоре.

– Папка звонил, – сказал он. – Сказал, что задерживается. Что-то по работе.

Лена замерла.

– Когда звонил?

– Полчаса назад. Голос странный был. Как будто из бочки говорил.

В этот момент зазвонил домашний телефон.

Лена подняла трубку.

– Леночка, – сказал голос Кирилла. – Я скоро приду. Только закончу играть. Ты не волнуйся.

– Где ты?

– В шкафу, – ответил голос и засмеялся. Тем же смехом – шелестящим, сухим, нечеловеческим.

Лена бросила трубку и пошла в спальню.

Шкаф был закрыт.

Она открыла дверцу.

Там висели рубашки. Пиджаки. Куртки. И в глубине, между вешалками, стоял мальчик в полосатой пижаме. Черные глаза смотрели на Лену.

– Я вернулся, – сказал он. – Ты не убила меня. Так не бывает. Меня нельзя убить.

Лена схватила со стула первое, что попалось – тяжелую деревянную вешалку.

– Выметайся.

– Или что?

– Или я вызову батюшку. Или экзорциста. Или просто подожгу этот шкаф к чертям собачьим вместе с тобой.