Косовский Александр – Тихая эпидемия (страница 13)
И лег обратно.
Закрыл глаза.
И лежал, как лежал. Спокойно, ровно, без движения.
3:16.
3:17.
Дальше ничего не происходило до самого утра.
Виктор Борисович остановил запись.
В кухне повисла тишина. Холодильник гудел. За окном проехала машина. Лена сидела белая как мел.
Кирилл смотрел на экран, на свою улыбку, на пустой угол, и чувствовал, как внутри поднимается ледяная волна.
– Я не помню, – сказал он. Голос сел, пришлось откашляться. – Я вообще этого не помню.
– Я знаю, – спокойно сказал Виктор Борисович. – Вы спали. Это не осознанное поведение.
– Что это тогда? Лунатизм?
Врач помолчал.
– Есть один нюанс. Я увеличил угол. Тот, куда вы смотрели.
Он пощелкал клавишами, приблизил изображение. Угол комнаты, пол, плинтус. Торшер.
– Смотрите, – Виктор Борисович ткнул пальцем в экран.
На полу, прямо у стены, была пыль. Обычная пыль, серая, чуть заметная. Но на пыли был след.
Примятость. Как будто кто-то стоял. Два небольших углубления – пятки? Носки?
– Там никого не было, – сказал Кирилл. – Я смотрел запись. Там пусто.
– Там пусто, – подтвердил Виктор Борисович. – Но кто-то стоял. Достаточно долго, чтобы примять пыль.
Лена всхлипнула.
– Это монтаж? – спросила она. – Камера глючит?
– Камера новая. Я сам настраивал. Пыль примята физически. Если завтра проверить – она так и останется примятой. Там кто-то стоял. Этой ночью. Пока вы спали.
Кирилл смотрел на экран и чувствовал, как реальность уходит из-под ног.
Кто-то стоял в углу его спальни. Этой ночью. Смотрел на него. А он, Кирилл, сел на кровати, улыбнулся этому кому-то и сказал: «Я помню, я иду».
И не помнит ничего.
– Что мне делать? – спросил он.
Виктор Борисович снял очки, протер их.
– Я не знаю, Кирилл. Это за пределами моей компетенции. Я психотерапевт, а не экстрасенс. Могу посоветовать только одно: поставьте камеру еще на одну ночь. И посмотрим, что будет дальше.
– Нет! – выкрикнула Лена. – Никаких камер! Кирилл, поехали к батюшке. Или к бабке какой. Это не психика, это… это чертовщина!
Кирилл посмотрел на жену. Она плакала. Она редко плакала – только когда дети болели или когда у них совсем туго было с деньгами в первые годы. Сейчас она плакала от страха.
– Лена, успокойся, – сказал он. – Надо разобраться.
– Разобраться? – она вскочила. – Ты на себя в зеркало смотрел? Ты за две недели сожрал сам себя! Ты шкафы проверяешь! А теперь выясняется, что ночью ты с пустотой разговариваешь! Какая, нахуй, разобраться?
Она выбежала из кухни. Хлопнула дверь спальни.
Виктор Борисович вздохнул.
– Жена права в одном: это не моя епархия. Я дам вам контакты коллеги, он занимается… ну, назовем это "необычными состояниями". Но предупреждаю: официальная медицина там бессильна.
– А неофициальная?
Врач посмотрел на него долгим взглядом.
– Неофициальная иногда работает. Иногда – нет. Иногда делает хуже. Решайте сами.
Он оставил визитку на столе и ушел.
Кирилл сидел на кухне один, смотрел на ноутбук, на застывший кадр – пустой угол со следами на пыли – и пытался понять, сошел он с ума или мир действительно треснул.
—
Ночь.
Кирилл лежал в спальне. Лена спала в детской – сказала, что не может смотреть на него, боится. Камера снова стояла на штативе. Красный глаз глядел на кровать.
Кирилл не спал. Он ждал.
Часы на тумбочке показывали 23:47. 0:15. 1:03.
Он боролся со сном, но сон наваливался, давил на веки. Кирилл щипал себя, садился, пил воду. Потом ложился снова.
2:30.
Глаза слипались. Темнота за пределами светового круга от торшера казалась густой, как кисель. Кирилл смотрел в угол – тот самый, где на пыли остались следы. Там было пусто. Торшер горел, тень от него падала на стену.
2:45.
Кирилл провалился в сон.
—
Он открыл глаза в 3:15.
Не сам открыл – они открылись. Как будто кто-то дернул за ниточки.
Тело село на кровати. Кирилл чувствовал это со стороны – как будто смотрел на себя из другой точки комнаты. Он не управлял телом. Оно двигалось само.
Голова повернулась к углу.
Там, в углу, стоял ОН.
Мальчик.
Лет семи-восьми, в старой пижаме, полосатой, с длинными рукавами. Стоял и смотрел на Кирилла. Лицо бледное, глаза большие, черные. Без белков. Сплошные черные яблоки.
– Я помню, – услышал Кирилл свой голос. Губы шевелились сами. – Я помню, я иду.
Мальчик улыбнулся.
У него не было зубов. Черный рот, черные глаза, полосатая пижама.
И тут Кирилл вспомнил.
Шкаф.
Старый шкаф в родительской спальне. Огромный, дубовый, с зеркалом во весь рост. Он любил прятаться в этом шкафу. Сидеть среди пальто и курток, вдыхать запах нафталина, смотреть в щелку.