Косовский Александр – СИНИЕ ЦВЕТЫ (страница 7)

Он вытер руку о штаны, сунул цветок в карман и быстро пошёл обратно, не оглядываясь.

Сзади, за спиной, кто-то вздохнул.

Виктор Петрович ускорил шаг.

Вздох повторился – громче, отчётливей, прямо за плечом.

Он побежал.

-–

В сторожку он влетел, сбив замок с двери плечом. Захлопнул дверь, заперся на все засовы, прислонился спиной к косяку и долго ловил ртом воздух. Сердце колотилось где-то в ушах.

Цветок в кармане жёг бедро.

Виктор Петрович вытащил его, положил на стол. Включил лампу. Сел напротив и смотрел.

Цветок жил. Лепестки шевелились, открывая и закрывая серединку, в которой пульсировало что-то синее, жидкое, как ртуть. По поверхности пробегали искры. Пахло грозой так, что в комнате, казалось, вот-вот грянет гром.

– Анисья Ивановна, – тихо сказал Виктор Петрович. – Это ты?

Цветок мигнул ярче.

Виктор Петрович усмехнулся. Нервы, конечно. Цветок как цветок, просто необычный. Просто с могилы. Просто…

Он протянул руку, погладил лепесток. Тот был тёплым. Почти горячим. И пульсировал в такт сердцу.

– Ладно, – сказал Виктор Петрович. – Будь что будет.

Он разделся, лёг в кровать, положил цветок под подушку. Закрыл глаза.

Долго ворочался, но усталость взяла своё. Мысли начали путаться, расплываться, превращаться в туман.

И тогда пришёл сон.

-–

Сон начался с запаха.

Укроп. Чеснок. Лавровый лист. И ещё что-то домашнее, уютное, отчего защипало в носу.

Виктор Петрович стоял в маленькой кухне. Старой, с облупившимися обоями в цветочек, с газовой плитой, на которой кипели две кастрюли. За окном был вечер, за окном был другой мир, а здесь – тепло и пар.

Из кастрюли с супом поднимался ароматный дымок.

– Щи, – сказал кто-то за спиной. – По моему рецепту. С квашеной капустой, как мамка учила.

Виктор Петрович обернулся.

На табуретке сидела старуха. Та самая, с похорон. Анисья Ивановна. Только не мёртвая, не серая, а живая – румяная, в чистом платке, в фартуке, с ложкой в руке.

– Ты чего стоишь, милок? – спросила она. – Садись, пока горячее. Щи нынче удались.

Виктор Петрович не мог пошевелиться.

– Я… я не…

– Садись, говорю, – перебила старуха, но без злости, по-доброму. – Не бойся. Я не кусаюсь. Померла я, конечно, но это не повод от обеда отказываться.

Виктор Петрович сел за стол. Деревянный, старый, с вырезанными ножом инициалами. На столе – тарелка с щами, хлеб чёрный, лук зелёный.

– Ешь, – сказала старуха. – Ешь, пока душа просит. А то потом… потом уже не до щей.

Виктор Петрович взял ложку. Зачерпнул. Попробовал.

Щи были вкусными. Самыми вкусными, что он ел за последние годы.

– Хорошо, – сказал он.

Старуха улыбнулась.

– Хорошо, – согласилась она. – А знаешь, милок, что самое страшное в смерти?

Виктор Петрович покачал головой, жуя.

– Не боль, – сказала старуха. – Не холод, не темнота. А то, что уже никогда щей не сваришь. Никогда чай не попьёшь с утра. Никогда в окно не посмотришь на дождь. Понимаешь? Мелочи. Самые простые мелочи, из которых жизнь и состоит.

Она вздохнула, помешала ложкой в кастрюле.

– Я три дня на полу лежала, – продолжила она. – Три дня, пока соседи не забеспокоились. И всё думала: как же так? Вчера ещё щи варила, огурцы солила, а сегодня – лежу и в потолок смотрю. И так обидно было, так обидно… Не за жизнь, нет. За то, что не доделала. Окно не закрыла. Чайник не выключила. Внукам носки не довязала.

Виктор Петрович слушал и ел. Щи кончались, а старуха всё говорила.

– А потом полегчало, – сказала она. – Тепло по телу разлилось, и поняла я: всё, отходилась. И так спокойно стало, так легко… Как будто гора с плеч. И только одна мысль: окно бы закрыть, а то дождь на пол нальёт. Глупо, да?

– Не глупо, – сказал Виктор Петрович.

Старуха посмотрела на него долгим, тёплым взглядом.

– Ты хороший, – сказала она. – Жалко тебя. Один ты, и внутри у тебя пусто. Я там была, знаю.

Она встала, подошла к плите, выключила конфорки.

– Время моё вышло, – сказала она. – Ты это… не держи на меня зла. Я не со злом пришла. Просто захотелось напоследок с живым человеком поговорить. Посидеть за столом. Щами угостить.

Она обернулась, улыбнулась беззубым ртом.

– Спасибо тебе, милок.

И всё исчезло.

Кухня, плита, щи, старуха – всё растворилось в белом свете, который залил всё вокруг. И в этом свете было тепло, покойно и хорошо, как бывает только в детстве, когда мама рядом и ничего не надо.

Виктор Петрович закрыл глаза и провалился в ничто.

-–

Он открыл глаза в сторожке.

Утро. Серое, мокрое, обычное. За окном моросит дождь. На тумбочке – будильник, показывает половину седьмого.

Виктор Петрович сел на кровати. Голова была ясной, лёгкой, как давно не бывало. Никто внутри не разговаривал, не шептал, не жаловался. Тишина.

Он сунул руку под подушку.

Цветок был там. Мертвый. Сморщенный, бурый, безжизненный. Виктор Петрович выбросил его в мусорку и пошёл умываться.

Вода была холодной, бодрила. Он смотрел на себя в зеркало – вроде свой, обычный. Только глаза чуть ярче, и морщин вроде меньше.

Он улыбнулся своему отражению.

– Спасибо, Анисья Ивановна, – сказал он. – За щи. За разговор.

Отражение улыбнулось в ответ.

И чуть склонило голову набок – как старуха вчера на табуретке.

Виктор Петрович замер. Присмотрелся.